Дмитрий Юрьевич Манасыпов 
Дорога стали и надежды

Метро – 

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6997881
«Дмитрий Манасыпов. Метро 2033. Дорога стали и надежды f»: АСТ; Москва; 2014
ISBN 978-5-17-084652-8
Аннотация

«Метро 2033» Дмитрия Глуховского – культовый фантастический роман, самая обсуждаемая российская книга последних лет. Тираж – полмиллиона, переводы на десятки языков плюс грандиозная компьютерная игра! Эта постапокалиптическая история вдохновила целую плеяду современных писателей, и теперь они вместе создают «Вселенную Метро 2033», серию книг по мотивам знаменитого романа. Герои этих новых историй наконец-то выйдут за пределы Московского метро. Их приключения на поверхности Земли, почти уничтоженной ядерной войной, превосходят все ожидания. Теперь борьба за выживание человечества будет вестись повсюду!
От зыбкого марева Рубежа у Самары, от города, стоящего на берегу Белой реки, от выжженных оренбургских степей… Километры пути по полумертвому миру, пути, ведущего в город без радости. У каждого своя цель, у каждого своя дорога. И от того, как идти по ней, зависит то, какой она станет. Но в мире, полном крови и ненависти, нельзя пройти свой путь и остаться незапятнанным. И дорога меняет каждого, оставляя шрамы на теле и рубцы в душе. Сложно не сломаться под напором обстоятельств, не согнуться под хлесткими ударами ветра судьбы. Но лишь пройдя испытание странствием, можно понять, кто ты и для чего ты здесь. Какие бы преграды ни возникали на пути, преодолевать их нужно с честью. И, может быть, тогда в конце дороги стали получится разглядеть зыбкий мираж надежды.

Дмитрий Манасыпов
Дорога стали и надежды

Не говори, что ты слишком устал.
Не говори, что ты уже опоздал.
Ведь к цели движется тот,
Кто хотя бы ползет.
Не говори, что ты остался один.
Зато теперь – ты сам себе командир!

«Не говори», Черный Обелиск 

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Два вопроса современности
Докладная записка Вячеслава Бакулина

В начале апреля многие задаются вопросами. Совершенно разными. Например, будет ли в этом году весна? Или что принесет России воссоединение с Крымом? Или действительно ли у меня спина белая, либо это все-таки первоапрельская шутка? Хотя, конечно, все прогрессивное человечество куда больше заботит, что же дальше будет написано на корешках книг нашей серии после «Вселенная Метро 2033. Проект Дмитрия Глуховского». Интересно это и мне. Ведь, что ни говори, завершение этой фразы – своеобразная веха. Сорок восемь книг. Очень разных. Порой спорных. Порой даже провокационных. Но совершенно точно – интересных. А дальше?
Разумеется, «Вселенная» не останавливается на достигнутом. Есть еще города и метрополитены, над которыми мы не водрузили свои флаги, есть нерассказанные истории, есть талантливые авторы, но главное – есть вы, наши дорогие читатели. Значит, останавливаться рано. А продолжение фразы… дерзайте! Кто знает, может, именно предложенный вами вариант окажется самым лучшим, и вы впишете новую страницу в летописи?
Но я недаром назвал свою докладную именно так, как назвал. Потому что второй вопрос – гораздо менее конкретный и более философский – занимает меня уже давно. И не только меня, как мне кажется. Как и положено философскому вопросу, однозначный ответ на него вряд ли возможен, поэтому я просто предлагаю подумать вместе. Ведь со времен Декарта ничего не изменилось, и его знаменитое cogito, ergo sum по-прежнему актуально.
А вопрос заключается вот в чем: случись все, придуманное когда-то Дмитрием Глуховским, на самом деле, кому окажется лучше – тем, кто застал прежний мир, или рожденным уже в мире новом? Заметьте, я намеренно написал «лучше», а не «хуже». Просто потому, что негатива в постапокалипсисе и без того достаточно, а память порой – едва ли не самое драгоценное, что есть у человека. Впрочем, кто-то считает (и не без причин), что она же – один из главных источников боли. Особенно память о чем-то или ком-то дорогом, важном, и при этом – утраченном навсегда. Или память о совершенной ошибке, которую можно попытаться исправить, но невозможно отменить. Отмотать все назад, словно в компьютерной игре, и начать заново с места сохранения. Равно как невозможно и заставить себя забыть что-либо по собственному желанию. Конечно, время может стереть детали, может сгладить остроту переживаний, но даже оно не способно полностью отменить воспоминания. Такие сладкие и горькие воспоминания. То, что останется с человеком навсегда. То, что и составляет его личность. Стало быть, равно справедливо и другое высказывание – «Я помню, следовательно, существую».
А уж считать ли себя счастливым из-за этого, каждый решит сам…

Пролог
Немного раньше

За окнами, в темноте, грязи и ветре, кралась смерть, пока еще неторопливо и почти неслышно. Аня всхлипнула, крепче прижав к себе скулящую Леночку, стиснула в мокрой ладони кочергу. Там, в черноте, еле заметно бродили ужас и боль.
Дождь хлестал по окнам, барабанил, бил сильными тугими потоками. Стекла для них ее Мишка искал повсюду, порой пропадая по полдня. Стекла… Он захотел их сразу же после того, как они обустроились и подлатали хорошо сохранившийся домик. «Чтобы солнце внутрь, чтобы золотом по нашей жизни-то… – Мишка довольно усмехался в редкие рыжие усы, – и нам радость, и Леночке».
Леночка, дочурка, их славная малышка, очень любила редких блескучих зайчиков, порой пробивавшихся через серую хмарь неба. Гонялась за ними по мягко мяукающим старым половицам, хватала ручонками. Мишка хохотал, глядя на нее, и даже переставал хмуриться. Аня смотрела на него, такого неожиданно родного и близкого, и тихо радовалась.
Хмурился-то он частенько, не отнять. Но в последнее время, как только по полотну железки в Чишмы добралась первая дрезина из Уфы… От правой брови вверх залегла глубокая кривая складка. Ведь сразу же, стоило наладить сообщение, до села добрались санитары. Но ведь Мишка не отступал. Никогда и ни за что.
Переживать было с чего. Уйти из пусть и не особо сытой, но хотя бы безопасной Новой Уфы долго не решались, хотя спокойствию, вместе с относительным достатком, медленно, но верно приходил конец. Осмотр у врача в пять лет обязателен для всех. Аня плакала, гладила дочку по мягкой спинке, боялась каждого шороха. Мишка хмурился, вылез вон из кожи, наскреб всякого добра для мены, хозяйства и житья на первое время, и они ушли.
Торговцы, шедшие большим караваном к западу, довели семью с собой до того самого села, куда ушел Мишкин дядя. Письмо от него, написанное между строк на двух листках какой-то насквозь пожелтевшей книжки, принес с собой уставший паренек-челнок, Марат, постоянно мотавшийся между Чишмами и Демой. Получил за весточку кусок круто соленого сала, вздохнул, пожал плечами и пошел. Мишка даже улыбнулся, глядя на него, и долго объяснял Ане, что и кому нельзя употреблять и почему все-таки можно, если под крышей.
Неделя на ногах, подталкивание увязающих в весенней грязи тачек и тележек с товаром. Сырая и едкая вонь немытого тела, затянутого вытертой «химзой», чавкающая липкая земля на стареньких резиновых чулках. Усталость, усталость и усталость. Леночку она несла на спине, закутав в дырявый ОЗК, что Мишка сшил леской и кое-где, расплавив материал, слепил края пробоин от пуль, когтей и времени. Запотевшие стекла противогазов, хрип соседки, спина мужа, тащившего в качестве оплаты старинную швейную машинку на чугунной станине. Но они добрались.
Так семья оказалась в Чишмах, большом и крепком селе, вставшем на ноги одним из первых. Жизнь брала свое, тем более за последние пять лет фон стал не таким уж и сильным. Здесь противогазы не носили, и погреба давно превратились именно в погреба. В городе да, в городе хватало, пусть и зацепило его, стоящего над Белой рекой, не так уж сильно. Били рядом, в Оренбуржье, били и по республике, по каким-то частям 2-ой армии. Но все же Уфу только зацепили, оставив людям шанс. Говорили, что дальше к Уралу леса бывшего заповедника накрыло густо и что жить там нельзя совершенно.
Ане было наплевать на многое, ее мало интересовало происходящее у Белорецка, Сибая или Учалов. Родившаяся на третий год после Войны и выросшая с теткой, девушка просто хотела жить. С мужем, старше ее в два раза и с дочкой, которую теперь не осмотрит ни один врач. То, что у нее под платьицем растет светлая шелковистая шерстка, не мешало ни Мишке, ни ей самой любить Леночку больше жизни. Но первая дрезина оказалась не последней, и им снова предстояло уходить, предстояло, пока…
За окном зашуршали, треснула кучка растопки у стены. Аня затряслась, застучала зубами. Дождь ударил сильнее, стекло уже заметно дрогнуло под напором. Любовно вырезанное стекло, вставленное ее мужем и не закрытое тяжелыми ставнями. Пальцы до хруста вцепились в кочергу, крюк еле слышно скрипнул по дереву, когда Аня потянула ее к себе. Дура, клятая дура, чокнутая тупая дура! Как можно было забыть закрыть ставни?! Миша, Ми-и-и-ш-а-а…
Дядька мужа их не дождался: неожиданно умер, погиб на охоте, упокоившись в земле спокойных и относительно сытых Чишмов. Так сказали соседи, немногочисленные и угрюмые. На все вопросы Мишки никто так и не ответил ничего путного. Домик, старенький пятистенок, им отдали без споров. Муж обрадовался, хмурился куда меньше обычного и сразу же взялся за хозяйство. На Леночку, весело копошащуюся во дворе с пятилапой Жучкой, соседи не обращали никакого внимания. Чуть позже, познакомившись с жизнью села и самими односельчанами, Аня поняла причину: здесь хватало тех, кого в Новой Уфе СБ отправляла за колючую проволоку, заставляя непосильным трудом искупать мутации, уродства и отличия от «нормальных» людей.
Аня и Мишка радовались, жизнь налаживалась, и даже три крольчихи, обмененные на несколько хороших лопат и сапоги-болотники, готовились дать первое потомство. Чишмы славились заново выведенными животными, оставившими от поражения радиацией только большой вес и густющий мех. К мясу кроли оказались совершенно равнодушными, в отличие от многой другой домашней скотины. Почему им так легко уступили дом, не разваливающийся по бревнышку, со всего несколькими прорехами в дранке на крыше и пристроем, беглецы не задумывались. До сегодняшней ночи.
Услышав пронзительный кроличий крик, не писк, а крик, почти детский, Мишка не понесся сломя голову к клеткам. Мясо мясом, шерсть шерстью, жизнь дороже. Ему в караулы у села ходить доводилось, и пусть в округе все казалось тихим, муж рисковать не хотел. Аня сжала в руках мокрую дочку, закрыла ей уши и вздрогнула, проследив взгляд Мишки.
Вечером он натаскал воды, нагрел ее в печи и начал купать Леночку в недавно запаянном большом корыте. И, увлекшись хохочущей и довольной дочкой, забыл сам закрыть ставни. И Аня, стиравшая весь день, забегалась и забыла. А свет от нескольких лучин дрожал и дрожал от сквозняка, бросая блики на стекла незакрытых окон. Первым влетело внутрь дома окно, выходящее во двор. Мишка успел втолкнуть Аню с дочерью в комнату, грохнул дверью. Сдвинуть в сторону стол и открыть подпол не успел.
Сундук, тяжеленный, стоящий у стены, поддаваться не хотел. Аня уперлась ногой, толкнула его вперед. В спине щелкнуло, разлилось горячей сухой болью, и тут же, пусть и слабее, отозвалось в руке. Она моргнула и в полутьме, совершенно спокойно, проследила взглядом сорванный, упавший на пол ноготь. Сундук, скрипнув сразу несколькими половицами, пошел вперед, надежно придавив дверь. Леночка плакала, глядя блестящими глазенками на мокрую от пота мать, а та…
Она услышала его крик, резанувший по ушам, поднявшийся вверх, дикий, рвущийся из груди ее сильного мужа, никого не боявшегося, способного выйти одному на трех противников. К крику добавилось, чуть позже, довольное сопение и влажные хлюпающие звуки, какой-то непонятный треск, заставивший ее задрожать сильнее.
Дверь мягко толкнули, навалились, недовольно зафыркал кто-то, забормотал срывающимся безумным шепотом. Аня прижала к себе скулящую Леночку, потянулась за кочергой, незаметно для нее брошенной вслед в комнату Мишкой. Ее уже бывшим Мишкой. Тишина наступила чуть позже. И ненадолго.
Дождь все так же продолжал хлестать по открытым стеклам, барабанил по крыше, звенел по металлу козырьков и ржавой печной трубы. А за окном, слышимые через него, ходили те, кто только что бормотал и чавкал за стеной. Среди черноты и сырости, жирной липкой грязи и совершенно мокрой растопки.
– Мама? – пискнула Леночка, прижавшись к ней ближе. За окном что-то шевельнулось, прижалось бледным кругляшом, глянуло провалами глаз. Тяжелая кованая кочерга легла в руку легко, неожиданно удобно и привычно. Стекло вылетело чуть позже, запустив внутрь запах земли, воды, льющейся с непроглядно серого неба, и гнили.
Аня дико крикнула, боясь не успеть, оттолкнула дочку, ударила коротко, без замаха. Много ли надо маленькой девочке? Ее собственная смерть пришла к ней секундой позже и оказалась куда страшнее и больней.

Глава 1
Из объятий ночного кошмара

Башкортостан, Новоуфимская Коммунистическая Республика, присоединенное село Чишмы (координаты: 54  °35  '38  ''с. ш., 55  °23  '42  ''в. д .), 2033 г. от РХ  

– Ты ошибся.
– Э? Что ты сказал?
Солнце, выглянувшее утром, спряталось. Осень, только-только наступившая по календарю, решила наступить и в жизни. Зелень, оставшаяся в округе, разом перецвела, решив стать золотисто-желтой охрой, паутинно-блеклой серостью и редкими всполохами алого бархата. Даже стало жаль лета, убегавшего торопливо, как конокрад. И пусть маска с зеркальными очками уже успела натереть кожу за теплые месяцы, но ведь жаль…
– Я тебя спрашиваю, малай.
Азамат вздохнул. Все, как всегда.
Если ты выше, шире в плечах и явно тяжелее, то, само собой, прямо-таки должен оказаться сильнее. Особенно когда напротив тебя стоит не крепкий мужичина, а так себе, почти мальчишка. А мальчишка этот выглядит и впрямь как малай: невысокий, худощавый, даже усы с бородой нормально не растут. Как себя вести, если ты сам не особо добрый, зато большой и крепкий? То-то и оно, что как обычно.
– Ты ошибся, – он повторил это спокойно и ровно, как для дебила. – Малай у тебя в штанах. Меня зовут Азамат. Для друзей. Для остальных – просто Пуля.
Здоровяк крякнул, начав медленно и картинно отводить правую руку. Двое его друзей, стоявших по бокам, гыгыкнули и чуть отодвинулись. Их явно ожидала для начала потеха, а потом еще и легкая пожива в виде барахла вот этого самого малорослого дурачка. Не вышло. Пока, во всяком случае.
Дом, срубленный из ставших серыми бревен, выглядел крепким, наверное, когда солнце стояло высоко, даже красивым. Не так давно кто-то выкрасил наличники, ставни и дверь зеленой краской, не успевшей выцвести, обтереться и взбухнуть пузырями. Сейчас краска, как ни странно, тоже казалась блеклой, как и все вокруг. Осенняя пора, одним словом, чего-то там очарованье.
Мало ли, вдруг вот эти трое, всего-навсего, встав с утра, неожиданно затосковали именно из-за нее: впереди зима, с ее морозами, снегом по пояс, холодом в домах, постоянной нехваткой дров и зверьем, прущим к жилью. И, не приведи всевышний, голодом. А тут Азамат, со своими лошаденками и каким-никаким, а скарбом. Так что в чем-то он их понимал. Вот только соглашаться не спешил. Уж тем более, если в качестве аргумента хотят использовать кулаки: и так хватает вокруг чего угодно, что успешно испортит настроение.
Тук-тук-тук. По ржавому ведру, смятому в середине, с дырками, с оставшейся третью кругляша донышка, начала барабанить дробь начавшегося дождя. Стало влажно, разом на куртку и брюки осела мелкая морось. Где-то в леске, неподалеку, тоскливо каркала ворона. Трава, из радостно изумрудной утром, превратилась во что-то враждебное, шелестящее отяжелевшими перьями, что-то, казалось, щепчущими друг другу. Хотя нет, звук и правда был, и шел он, зло урчащий, именно из травы.
Из нее, высоченной, по колено даже драчуну, зашипело и фыркнуло. Чуть позже на растерявшегося здоровяка вылетело что-то большое, мохнатое и дико завывающее. Приземлилось серое в полоску ядро прямо на синюю фуфайку, туго обтягивающую выпуклую грудь. Здоровяк тонко, по-девчоночьи закричал и замахал ручищами, полетела рыжая вата, куски шерстяной рубахи, кровь.
Друзья синефуфаечного изменились в лице и собрались задать деру. Азамат им этого не разрешил, прыжком оказавшись рядом. Камча, пусть и короткая, свистнула, рубанув первого по ногам, мужик заорал, повалился головой вперед. Второго, явно решившегося все же побороться, приголубила рукоять плети, украшенная солидным металлическим шаром. Череп гулко отозвался, войдя в контакт с камчой, глаза у деревенского ухаря сошлись к переносице, и он провалился куда-то внутрь себя, глубоко и надолго. Бежавший первым вскочил, развернувшись к Азамату, пальцы судорожно зашарили у пояса, стараясь достать нож. Чуть позже ошалевшие глаза повернулись в сторону уже затихшего шипения и рева, и мужик замер, уставившись на Саблезуба.
Кот сидел на задире и явно не верил в жизнь вокруг и себя в ней. Закатившиеся глаза уставились куда-то в глубь низкого серого неба, руки чуть заметно подрагивали. В целом же здоровяк старательно не шевелился. И немудрено – Саблезуб весил почти как годовалый алабай, но казался куда страшнее, особенно вблизи, нагло развалившись прямо на разодранной фуфайке и облизывая лапу. Заднюю, у самого ее начала и все остальное, находящееся рядом. Красный язык так и мелькал меж длиннющих верхних клыков.
– Никуда не уходи. – Азамат пнул друга драчуна в голень. Мужик зашипел и сел, свернувшись клубком. – Удирать вздумаешь, дурья голова, кота на тебя спущу.
Третий так и валялся в траве, лишь начал чуть шевелиться. На макушке, поближе ко лбу, взбух немалый желвак. Грудь чуть заметно приподнималась – живой, и ладно. Азамат хмыкнул, повернулся к лошадям. Те мирно стояли, стреноженные и даже не думали попытаться распутаться. Серая, как мышь, кобылка так вообще тихо и мирно хрустела сушеной рыбой в торбе. Жеребчик, весь путь горячившийся, нервничал: косился на Азамата покрасневшим глазом, переминался с ноги на ногу, рыхлил острыми копытами землю, скалил подпиленные зубищи. Хвост, короткий, жесткий, так и мелькал, монотонно ударяясь по буланым бокам. Ших-шлеп, ши-и-их – шлеп.
– Но, но, тсс-с-с, голуба, тиха-тиха. – Азамат подошел, крепко взял за уздечку, потрепал коня, погладил. – Успокойся.
Со стороны тына, огораживающего село, торопливо катились две таратайки. Подпрыгивала на разнокалиберных толстых колесах от какой-то серьезной легковушки, латаных-перелатаных, двуколка-эгоистка. Дядьки в ней, одетые в пыльники, само собой тоже подпрыгивали, осторожно держа в руках ружья. В телеге, сколоченной кривовато и неумело, гуртом сидело человек семь с кольями, вилами и прочим нехитрым инвентарем. Азамат справедливо заподозрил, что все это сельскохозяйственное железо направлено явно в его сторону, а не прихвачено для какой-нибудь неожиданной работы в поле. Да и не сезон уже, осень вступила в свои права.
Но если чутье его не подвело, куда важнее казалась троица верховых, опередивших группу товарищей-колхозников и уж совершенно явно направляющаяся в сторону небольшого побоища. Вот эти беспокоили.
Двое походили друг на друга, как яйца одной вороны: удобные короткие куртки, серые, с капюшонами, кустарные, хотя и удобные разгрузки, что-то вроде «семьдесят четвертых» АК за спиной. Знакомые типажи, косточка войны, наемные солдаты. Интереснее выглядел первый, явно главный, до него-то уже практически рукой подать.
Коняга у него оказался хороший, справный такой жеребец – высокий, сильный, без заметных глазу изменений. Азамат был готов поспорить на патрон, что порода тут есть, как и относительная чистота. У его же кобылки на голове пялились на мир, прячась под жесткой щеткой гривы, по два дополнительных глазка с каждой стороны, недоразвитых и слепых. Жеребчик порой не просто екал изнутри, нет – буланый явно родился с дополнительным комплектом каких-то там органов, недаром такой живчик, да и выносливости не занимать. Ну а то, что зубы у коняшек, как у собак стали, так жизнь такая: не ты кого-то сожрешь, так тебя съедят.
Кожанка старая и потертая, но очень хорошо пошитая. Вместо обычных, хрен пойми из каких загашников камуфлированных штанов, на дядьке красовались настоящие брюки для езды, сшитые прямо по фигуре и все такое. Азамат, много времени проводивший в седле, даже издалека оценил и кожаные шлеи, и добротное сукно оливкового оттенка. Ремни портупеи оттягивались с обеих сторон, и если кобура с чем-то заводским сразу бросалась в глаза, то вот с левой стороны вполне могло болтаться что-то из серьезного холодного оружия.
Голову первый ничем не прикрывал, лишь подтвердив и показания дозиметра, и слухи: в Чишмах оказалось по-настоящему чисто. То-то дядька так вольно подставлял сильное, чеканной рубки лицо свежему ветру, трепавшему заодно и черные, с еле заметной проседью, густые непокорные кудри. И к этому времени Азамату стало ясно – кто так уверенно скачет в его сторону.
Стальной Ильяс, один из лидеров южных сепаратистов республики, бывший лидер и бывший комендант Мелеуза и Кумертау, разом решивший исход войны пятилетней давности, ударив по совершенно озверевшему основному крылу врагов Новоуфимки. Азамат слышал о нем, сейчас обретавшимся именно здесь, но не думал увидеть легенду так запросто, особенно в складывающейся прямо на глазах ситуации, не особо положительной. Хотя переживать пока еще не стоило.
– Салам. – Ильяс остановился, прыжком оказавшись на земле и придерживая самую настоящую шашку, висевшую слева. Тем временем оба его бойца проехались чуть дальше, взяв под присмотр открытый участок. На валяющихся односельчан и Саблезуба, немедленно вздыбившего шерсть, ни один не обратил внимания. – Я Ильяс.
– Салам. – Азамат дождался протянутой руки от старшего, пожал. Силы в ладони у немолодого человека, стоявшего напротив, хватало. – Я Азамат. К другу приехал.
– К другу, говоришь? – Ильяс кивнул на жертв драки. – С этими-то ухарями что не поделил?
– Ну… вещи.
– Свои, да? – хозяин села неодобрительно поцокал. – И ведь просил тебя Степа, так?
Говорил он, кроме приветствия, полностью на русском. Здесь этому придавали большое значение – народ стекался со всех сторон, разный, что по крови, что по характеру, язык, общий для всех и знакомый, как и родные татарский, башкирский или чувашский, с детства, объединял. Стальной Ильяс, видно, очень крепко уважал всех, живущих в Чишмах. Иначе разве стал бы при односельчанах, пусть пойманных на грабеже, говорить с чужаком не по-татарски или башкирски?
– Сволочи. – Ильяс сплюнул, ударил по голенищу сапога плетью, такой же камчой, как и у Азамата. – Ответите.
Единственный из троих, что мог шевелиться, торопливо закивал головой.
– Я так и понял, что ты не просто проездом, – повторил Ильяс. – Как там его… к Мише приехал?
– К Мише. – Азамат показал в сторону домика, где успел побывать перед тем, как встретился со Степой и его товарищами. – Недавно?
– Да. Позавчера ночью. Хороший друг был?
– Единственный. – Азамат пожал плечами. Внутри стало разом больнее. Поправил сам себя. – Последний. А семья?
– Всех. – Ильяс покачал головой. – На отшибе же жили, ночью никто не решился выйти. Меня не было, санитары…
– Санитары чистили коровник, как же еще? – Азамат скрипнул зубами. Когда Мишку, помогавшего ему с самого малолетства в учебке, убивали, когда убивали его жену с дочкой… санитары, вооруженные до зубов, не спешили помочь. – Мутанты напали?
– Да. – Ильяс сплюнул. – Да и не только на них.
– Не только? – Азамат удивился.
Ильяс снова сплюнул, под смуглой кожей выступили желваки. Все немного прояснялось на глазах, если Азамат думал верно: таких домов в округе явно хватало и про приходящих ночью в селе знали. Но не говорили вновь прибывшим поселенцам, молчали, отдавая людей в жертву.
– У меня две трети отряда стоят вдоль железки. – Ильяс смотрел в сторону. Камча нервно била по голенищу. – Еле хватает, чтобы вон тех вывозить в поля, за скотиной следить и по лескам вокруг хотя бы какие секреты выставлять.
«Вон те», загруженные в телегу и двуколку, уже скрылись за поворотом. Азамат снова пожал плечами. Это не его дело, уважать правила местных, где бы он ни оказывался, приучила жизнь.
– Но их не особо много, как понимаю?
– Нет. – Ильяс поиграл желваками. – Раз-два в месяц появляются, не чаще. Санитарам сказали, а они…
– А они давай мутантов среди жителей искать, да? – Азамат хмыкнул. Картина оказалась знакомой. – Ладно. Я убью этих тварей.
– Один?
– Справлюсь. Кое-какая помощь потребуется, но попробую сам.
– Отдохнуть, поесть, в баню сходить?
– Сперва дело. Мне надо еще раз зайти в дом. Тела сожгли?
– Да. Это… – Ильяс не стал мяться и ходить вокруг да около. – Много заплатить не смогу. Чем возьмешь? Есть кожа, мех, шерсть, патроны тоже есть. Могу новой одеждой и обувью отдать.
– Мне за друга рассчитаться надо… не стоит про это. Пойду в дом, огляжусь, потом скажу, что да как.
– Мутант твой, он вообще как? И кто?
– Драться не станет, спокойный он у меня. Лошадок посторожит. А кто? Да кот… просто большой.

Когда Пуля вышел из дома, драчунов уже не было. Ильяс, оседлавший не особо трухлявый пень, ждал у костерка, разожженного из наломанных досок невысокого заборчика. Один из охранников торчал тут же, засев в кроне кривого карагача, заверченного безжалостной природой в штопор. Где шлялся его напарник, Азамата не интересовало. Саблезуб, спящий на земле возле лошадей, встрепенулся, глянул ленивым желтым глазом с двумя зрачками.
– Ребенку-то года четыре, не меньше? Я ее и не видел, да и жену Мишину плохо знал.
Ильяс убрал струганую палочку, сплюнул чем-то, вытащенным из зубов:
– Пять, девочка. Мутант.
– Это не имеет никакого значения. – Азамат сел рядом, сняв с кобылки седло и бросив на землю. – То, в смысле, что она мутант. Возраст играет роль. Дема недалеко течет?
– Напрямки, вон через тот лесок, минут двадцать хода. А что?
– Так… – Азамат глянул на часы, свой драгоценный «Полет». – Время уже обед, часов через пять стемнеет?
– Чуть больше.
– Лошадей моих отведите в село. Я прогуляюсь, огляжусь. Тела погрызли, подрали, выпотрошили, но вы их нашли почти целыми?
Ильяс кивнул. К чему клонил парень с замашками хорошего бойца, он пока не понимал.
– Ну да. У женщины… ее, в общем, сильнее всего разделали. А причем тут девчонкин возраст?
– Она живая. Пока еще, возможно, живая.
– Пят’як! – Ильяс сплюнул. – Откуда знаешь?
Откуда…
Азамат не ответил. Снял с кобылки рюкзак-«эрдэшку», повесил за спину. Противогаз на левом боку, обрез на правом и патронташ между ними. Дозиметр, отлаженный умельцами в Деме, упрятал в чехол за спиной. Ильяс молчал, не дожидаясь ответа, смотрел на приготовления. Небольшой топорик тоже на пояс, нож за голенище сапога, большой – в ножны у противогаза. Парень собирался споро, выверенными движениями. Пуля не смотрел в сторону хозяина села, прокачивал в голове увиденное внутри домика.
Тела сожгли, не дождавшись его, это понятно. Единственное, на что хватило санитаров, приехавших сразу же по присоединении села к республике. Нет, где-то эти парни поступали очень умело и верно, но чем больше подминала окрестности Новая Уфа, тем меньше становилось профессионалов: многие погибали быстро, кто-то оставался калекой. Ему, Азамату, как и Мишке, предлагали вступить несколько раз. Отказались. А вот и результат, ни Мишки, ни его жены Ани, ни… дочки. Хотя кто знает, что было бы, стань друг санитаром и родись потом такая вот девочка.
В округе не так много хищных мутантов, как еще недавно, но и этих хватает. Сторожить тела никто бы не взялся, да и зачем? А оставь на ночь, так мало ли кого притянет пролитая недавно кровь. Уж точно мелких хищников вроде ласок или хорьков, хотя ведь уже ясно – дело не только в них. В селе закрывали глаза на многое, молчали, прятали тайну от чужаков, платили жизнями других за свое собственное спокойствие.
Нацепил перчатки из толстой кожи, зубами затянул ремешки на запястьях. Мало ли, пусть на дворе и день, но от ночных хищников много чего следует ожидать, если драться, так лучше бы поменьше царапин. Столбняк, он разницы не знает, убивает всех одинаково быстро.
Азамат покосился на Ильяса, недовольно сопящего рядом, на пеньке. А что Ильяс? Хороший хозяин, держащий в строгости очень редкий островок хотя бы какого-то спокойствия, достатка и тепла. Упрекать его? Глупости.
Хотя… Азамат отогнал глупую мысль, поморщился и достал укладку с патронами. Следовало заменить те, что довольно долго таскал неиспользованными в патронташе. Хотя и в укладке оказались ранее ношенные, чуть не утонувшие в Кутулуке и Кондурче, а значит… А значит, что с боеприпасами еще хуже, чем ожидал, – если годны к стрельбе штук пять, так и то хлеб.
Ильяс встал и отошел в сторону. Нервничает, если не злится. Человек, что говорить, совесть-то гложет изнутри. Мужик да баба, вроде бы и черт с ними, а вот девчонка? Азамат вспомнил затерханную тряпичную куклу, валявшуюся в дальнем от двери углу: если бы не густая корка из крови и прилипших прядей волос, вряд ли кто просто так оставил бы ее с утра. Не то время, чтобы брезговать какой-никакой, а игрушкой для детей. Но не взяли.
Потому что стыдно стало. Потому что запах страха и ужаса погибших едко бил в нос даже сейчас, спустя двое суток, воняло бойней, немытыми кишками и болью. Особенно там, где убили хозяина, судя по одинокому старому сапогу, так никем и не убранному. Перед смертью тот обделался. Пуля знавал многих, кто завертел бы носом от такого утверждения, правду готовы принять не многие. Рассматривая щепки и сколы на размочаленных бревнах, сделанные обычным топориком, Пуля понял немного. Но хватило, особенно после исследования самого топора.
Мишка в последние секунды сражался отчаянно, стараясь спасти не себя, семью, и смог ударом выщербленного временем лезвия проломить кому-то голову. Не струсил, бился до последнего. А обделался? Пуля не хотел бы ощутить когда-нибудь его боль.
И спасибо другу, вколотившему старое железо так глубоко – на металле Азамат нашел, что искал. Щепкой сковырнул воняющий и все еще вязкий сгусток, понюхал, присмотрелся. Ответ пришел сразу, едва дерево коснулось все еще податливого куска мозга, прилипшего к выщерблине на лезвии. Ну, у кого столько жидкости внутри, что за два дня останки так и не высохли? В мутантах ему волей-неволей пришлось научиться разбираться. И все остальное сразу стало простым.
Тела внутри сруба нашлись сразу, почти целые, и следов крови оказалось достаточно. Людей ведь пришли не просто убить и съесть. Хотели бы есть – утащили бы с собой, припрятали до поры до времени и сожрали бы позже. У убитых ночные гости забрали и унесли кое-что нужное, только не им самим. Нападавшим не хватило ума забрать мясо про запас, зато они выполнили приказ хозяина. Или хозяйки. Печень, селезенки, сердца, взятые у двух взрослых людей, и девочка, вероятнее всего мутант – кое-кому этого запаса хватит надолго.
– Река, ты говорил, вон там?
– Нет, я говорил не про нее. Там старица. – Ильяс повернулся к нему. – А что?
– Это не звери.
– Мутанты, кто ж еще-то? – каменное лицо нахмурилось, хозяин начал выплескивать гнев. – У нас сейчас еще кто-то в округе есть?
– Лошади вон, коровы у вас в селе, кролики. – Азамат закончил готовиться. – Это не простое изменившееся из-за мутаций зверье. Сколько раз за последние несколько месяцев люди пропадали?
Ильяс скривил губы, глянул на него зло и растерянно.
– Из наших не так и много.
– Сколько и когда началось?
Тот помолчал, задумавшись, но не долго.
– С весны пропало человек десять, наверное. Трое из новеньких, что приехали и поселились за стеной. Остальные проходили мимо, шли дальше, и не добирались вроде как. Да и так… находили следы, кровь…
– Чего ж вы молчали-то так долго? – Азамат сплюнул. – С весны… надо же.
– Что у нас тут творится?
– Водяные у вас тут творятся. А раз речка рядом, и она соединяется с основным руслом, так навья у вас, самая мерзкая, водяная. Молодая, скорее всего. Была бы старая, давно бы себя показала.
– Кто?!!
– Увидишь, если всевышний позволит. Лошадей моих отведите в село, сам приду часа через три. Если не вернусь до утра, обыщите все вокруг, там, где меня найдете, поставьте вешку. А там пиши письма в Новую Уфу, в СБ, что ли… только сами суйтесь туда не меньше, чем впятером. Пошли, друг, пошли.
Саблезуб лениво встал, очень лениво потянулся и совершенно лениво растянул пасть в дико ленивой, зевающей усмешке-оскале. Клыки у кота желтели, блестя слюной на фоне черного нёба. Ильяс ощутимо вздрогнул.
Пуля не побрезговал взять куколку, не до брезгливости сейчас. Протянул Саблезубу, кот заинтересованно начал нюхать. С ним отыскать след окажется проще, если, конечно, что осталось, все-таки дождь, два дня прошло, куча местных, размесивших землю в грязь на полкилометра вокруг. Но кот не подвел, пошел, мягко подпрыгивая, в сторону леска.

* * *

Оренбуржье, бывш. Донгузский полигон, Орден Возрождения (координаты засекречены), 2033 г. от РХ  

Кирилка пришел в себя разом, вот-вот только спал и… И вынырнул из неглубокого кошмара. Утренний холод, смешавшийся с ночной привычной сыростью, пробрал до костей. Зубы выбивали дробь, левую ногу свело судорогой. Рядом тихонько шевелился Костя, скрипел уцелевшей левой стороной рта, судорожно тер грудь и сопел перебитым носом. Грудной и глубокий кашель мучил его дней пять, сосед частенько опасливо косился на слюну, сплевывая в ладонь. В ночь заступил рябой вертухай, имевший привычку злиться с утра по любой причине. Костю невзлюбил давно, сразу же по прибытии, и частенько срывал на рабе злость, цепляясь за любую провинность. За кашель мог запросто огреть дубинкой и добавить сапожищами.
Люди в корпусе просыпались. Замерзли все, но старались не шуметь. Лежали, кряхтели, всхлипывали и шмыгали забитыми носами, почесывались и попердывали. Несмотря на блестевшую замерзшими потеками парашу в углу, воняло знатно. Портянки, носки и чулки никто, ясное дело, не менял, стирали их, как могли, оборачивали на ночь на самих себя или пихали под жесткие тонкие подстилки на нары. Но явно не все.
Кирилка вздохнул. Ему, родившемуся пусть и после Войны, к грязи привыкнуть оказалось тяжелее. Батя не давал ложиться спать не то что с грязными ногами или лицом, куда там, держи карман шире. Не помыл шею с ушами, не выскреб пот из подмышек, так и останешься куковать во дворе, если батюшка не в духе. Если отец оказывался в духе, то, пока тлела самокрутка из сухой и ломаной ненужной травы, следовало исправлять допущенное непотребство.
А здесь? А здесь воняло, именно что воняло, а не пахло, постоянно. Залежавшимся сыром немытых, гниющих от стрептодермии и грибка ног, с толстой и черной кожей подошв, с обломанными, содранными или темнеющими гематомами под ногтями. Несло тяжелой тухлятиной из каждого сапога и ботинка, стоящих, аккуратно лежавших… а то и просто брошенных на разбухших досках пола. Перло подвалом, мышами и мириадами умерших насекомых из-под них самих, растрескавшихся, скрипящих и проседавших под длинными нарами. Сбивало с ног сотнями крошащихся трухлявых зубов, несварением, поносом и газами от стада, лежавшего на необструганных досках, накрытых тощими травяными циновками, густо покрытыми вшами и их гнидами. Разило как в хлеву, но от людей. А еще болезнями, голодом, страхом и отчаянием.
Лязгнул запор, второй. Бормотание и скрипы затихли. Замолк даже уже начавший свою вечную канитель полусумасшедший старик с заплесневевшей бородищей до пупа, спавший у параши. Утро могло начинаться по-разному, но чаще всего оно заявляло о себе плохо, особенно в смену рябого.
– Подъем, выродки! – загудели, разгораясь, лампы у входа. Ввалились сразу трое начальников, сытых, чуть пьяных. Плотные крепыши, обтянутые серыми мундирами, в подкованных сапожищах, до зеркального блеска начищенных ночью кем-то из рабов. День начался, и его секундомеры, тяжелые и твердые, эбонитовые и блестящие, вертели круги в правой руке каждого. – Па-а-ад-й-е-о-ом!!!
Кирилка вскочил, стараясь успеть натянуть сапоги, все еще державшиеся, с подошвами, пока не просящими каши. Забухал, захлебываясь, Костя. Зашумели, застучали пятками, соскакивая на пол и толкаясь, остальные. Серое начальство прохаживалось между суетливо обувающимися рабами, покручивая секундомеры. Изредка мелькало, потом мягко ударялось и приглушенно, со свистом-стоном, ойкало. У дверей стояли еще двое серых, держа наизготовку АКСУ, нагло смотрящие раструбами стволов.
Кирилка все прыгал на одной ноге. Рябой, довольно ухмыляясь, только зашагал к побледневшему Костику. А тот, чуть не запихав в рот кулак, лишь пытался сдержать новый взрыв в груди и хлюпающих мокротой бронхах. Откуда-то из-за тяжелой, тронутой понизу ржавчиной двери прилетел в корпус шелест, тихий и очень аккуратный звук катящихся, мягко подпрыгивающих на не очень ровном полу длиннющего коридора резиновых колесиков. Ших-ших-ших… Кирилка застыл.
Серое начальство не умело слушать так, как раб Кирилл. Оно могло подслушать многое, заставляло шептать и развязывало языки любым молчунам. А вот правильно слышать, так, чтобы понимать до появления – не умело. Кирилку, на его беду, мама с папой и природой одарили куда как более совершенным слухом. Но скоро услышали и увидели все. Рявкнул мгновенно вытянувшийся автоматчик, лихо крутнулись на каблуках хозяева в мышиного цвета униформе. Застыли, стараясь не поднимать глаз, рабы. Кирилка взгляда от двери не отвел, так и стоя на одном месте. Гулко бухало сердце.
Она, как и всегда, была прекрасна. Она казалась ему, пусть и думающему только о сне, еде и побеге, богиней, жесткой, жестокой, ругающей и самой красивой на свете повелительницей.
В богине Кирилки весьма немало сантиметров и килограммов. Но все они нужны и великолепны. Вместо серо-мышиного верха с зеркально-грубым низом – мягкая глубина оливкового и хаки, серебро кожи тонкой выделки. Ремни портупеи мягко обтекали божественную красоту ее сильного и опасного тела. Чуть золотились коротко остриженные волосы и холодно поблескивали прекрасные линзы прицела ее небесно-лазурных глаз.
В корпусе повисла ощутимая, как груз в шахте, тишина. Широко шагнув поскрипывающими высокими, до точеных и видимых под сукном колен, сапогами, внутрь вошла богиня смерти в аду, где Кирилка прожил три месяца. А звали ее, женщину и хищника, несказанно прекрасно для его излишне чутких ушей.
Инга Войновская.
Кирилл смотрел на нее, не косился под ноги, не глядел на выщербленную полосу паутины трещин, покрывающей сизо-зеленую, с белесыми пятнами и выщерблинами, стену напротив. И не хотел замечать ее постоянных спутников.
Ших… и в корпус вкатилась выкрашенная в белое металлическая каталка. Щелк… рядом с ней замерли трое в таком же хаки и с черными масками на лицах. Скрр… как обычно, задев за сталь порожка, вошел худой и бледный человек в синем комбинезоне, стерильно чистом, занес запах дезинфекции, крови и боли, въевшихся в ткань. Чцц… зашуршала бумага, пожелтевшие страницы, прячущиеся за картоном папки, светлым пятном на синем, в его руках. Врач, тот, кто забирает и не возвращает. Пес, верно стоящий у длинной и прекрасной ноги его богини, хозяйки жизней и щедрой дарительницы смерти.
– Госпо… – подскочил и тут же заткнулся, вытянувшись, рябой.
Выгнутые и почему-то (ее волосы же золотые!) темные брови дрогнули, чуть наметилась морщинка.
– Мне нужен…
Кроме чуткого слуха и любви к странной и страшной женщине, у Кирилки, не так давно дожившего до семнадцати лет, имелось немало других скрытых талантов. Например, отличное зрение, наблюдательность и память. Чуть замятый уголок папки, расслоившийся край, пятнышки от раздавленного и не до конца очищенного с картона таракана и пожелтевший шнурок. Он видел это один раз и запомнил навсегда. Сердце забилось быстрее.
– Кирилл…
Бом… бом… б-о-о-о-м. В висках бухало все сильнее. Кирилл Иванов, Кирилл Майкин, Кирилл Сатеев, Кирилл… он сам, Кирилл Замятин.
– Замятин.
Сердце чуть замерло, екнуло, затихло и ударило сильнее. По спине, сырой от сопревшей циновки и пропахшей потом робы, побежала вниз тонкая и ледяная, до мурашек, капля пота. Проскользнула до вставших дыбом волос на крестце, скользнула под резинку совсем прохудившихся трусов, впиталась. Ее сестренки оказались проворнее, поспешая и догоняя опередившую их.
Рябой чему-то радостно улыбнулся и тут же подскочил, вцепился клещом в руку, вытащил из неровного и дрожащего строя. Кирилл не смог не посмотреть на нее, в несколько шагов ставшую такой близкой. Чуть слышно втянул воздух, пахнущий мылом, начищенной и смазанной кожей сапог и амуниции, еле уловимым запахом чего-то острого, пахнущего ею. И поднял глаза, встретившись наконец-то с ней взглядом.
Прицел винтовки бати, старый и надежный, помогавший убивать многих, зверей и не только, был теплее и не так опасен. Иллюзия жизни закончилась, протянув после набега и плена чуть больше трех месяцев. Нет никакой богини, нет никакой живой красоты. Есть лишь немного времени до пустоты. Скрытый талант собственной тощей задницей чувствовать неприятности у Кирилла также имелся.
– Это что такое? – ласково и мягко поинтересовалась Инга. – Что это?
Рябой подскочил, глянул, разом став белым. Не особо гладко выбритый подбородок заплясал, затрясся.
– Михаил!
Подскочил врач, присмотрелся к Кириллу.
– Хм, ну, ничего страшного. На лице недельной давности гематома, явно от удара рукой, кулаком, возможно, локтем. Хотя нет, вряд ли локтем. Им били вот здесь, бровь рассечена и зажила не далее, чем десять дней тому назад. Поднимите робу, Замятин.
Он поднял вверх тяжелую и шершавую ткань, не отрывая взгляда от голубых глаз.
– М-да… – врач покачал головой. – Я говорил, Инга, говорил и неоднократно – отдельное помещение, режим и питание нужно всем, хотя бы отдаленно подходящим по параметрам. Юноше повезло, мог умереть от чуть более точного и сильного удара.
Мог умереть, как интересно. А сейчас что, накормят, дадут выспаться, отмоют и отправят домой? Кирилка чуть не усмехнулся.
– Согласна. Второй! – из-за двери неслышно и быстро появился еще один оливкового цвета. – Сменить караул, начкара и этих двух – на шомпола, к третьему батальону. У них как раз подготовка к завтрашним стрельбам и чистка оружия. Замятин!
Рябой рухнул на колени. Кто-то из его серых друзей-товарищей решил сопротивляться. Не вышло, треск ломающихся костей был недолгим, но громким. Надзиратель стек по стенке мягким комком тягучего варева из помоев, что давали рабам на завтрак, обед и ужин. А Кирилл Замятин спокойно лег на каталку, даже не подав признака страха. Неправда о жизни закончилась три месяца назад, улетела вместе с горьким и жирным дымом сгоравшего хуторка, его семьи и друзей. И ему оставалось до встречи с ними совсем немного.

Он не крутил головой по сторонам, тихо лежал и спокойно глядел вверх. Хватало и одних потолков, складывающихся в странную и неповторяющуюся мозаику. Каталка шелестела резиной, мягко перекатываясь по неровным, убитым и идеально гладким полам, встряхивая человека на стыках и стяжках, чуть грохоча по металлическим участкам. Кирилка смотрел на мелькающую перед глазами картину, оставаясь все таким же отрешенным.
Густая сеть тоненьких трещин и небольшие куски облупившейся побелки, зеленая краска переходов, украшенная наплывами неровно нанесенной штукатурки, прямые и ровные линии стыков бетонных плит, выпуклые соединения металлических перекрытий, паучьи сочленения швеллеров и уголков, темнеющие пустотой ангары. Менялась мозаика сколов, менялся свет: то падал из редких кровельных фонарей с грязными стеклами, то мягко струился из плафонов, забранных сеткой, то резко, до боли в глазах, бил из длинных панелей почти белого излучения.
Там, в прошлом, электрическому свету Кирилл подивился всего два раза: на большом базаре, где жители разрушенного городка приспособили оживший и бодро бежавший Урал под грубую, но действенную гидростанцию, и в крепком блокгаузе добытчиков земляного масла, нефти, мазутчиков, имевших несколько перегонных кубов и дизельный генератор. Здесь, в подземном убежище Ордена Возрождения, электричество находилось рядом весь остаток его жизни, не такой и длинной.
Каталку чуть тряхнуло на повороте, свет сменился на желтый, показался угловатый прямоугольник лифтовой кабины. Мягко заурчал двигатель, лифт чуть тряхнуло, и он мягко пошел вниз. В шахте подъемники забирали только проржавевшей сеткой-рабицей, здесь же стенки блестели отмытым и целым коричневым пластиком. Показалось прекрасное лицо его богини, обеспокоенно спросившей у тут же появившегося врача:
– С ним все в порядке?
– Так точно, Инга, – врач посветил тоненьким ярким фонариком. – Просто пациент не глуп и что-то понимает. Так? Хм, ясно. Это шоковое состояние, совершенно не опасное для процедуры, так… пульс в норме, дыхание ровное… сердцебиение не учащенное и без аритмии. Не стоит переживать. А на месте…
– Я поняла.
Разговор прекратился. Лифт урчал двигателем, чуть поскрипывал, опускаясь ниже. Кирилка смотрел на решетку, на моргающие за ней лампочки, в голове мерно стучали секунды.
Потолок вновь сменил свой цвет – стал матовым, с легкой желтизной, ярко освещенным. В стороне лязгало и звякало что-то металлическое. Шипело, булькало, переливалось и шелестело.
– Мастер, как вы? – Инга простучала каблуками куда-то вперед.
– Уже лучше. Девочка моя, это тот самый экземпляр?
– Да. Виновные уже несут наказание.
– Правильно… – снова чуть зашипело, голос стал глуше. – Это правильно. Порой рядовые братья забываются. Ты поступила верно, Инга. Господа медики, попросил бы вас поторопиться, установить оборудование и потом оставить нас с госпожой майором наедине.
Каталка дрогнула, мягко защелкал смазанный механизм в районе поясницы Кирилки, он начал подниматься. Верх жестковатой поверхности под спиной пошел вперед, потолок, соответственно, наоборот – вниз.
Таких мест он еще не видел. Чтобы так чисто, со сверкающими стенами и полом, с огромным количеством металла, опасного, переливающегося в холодном свете больших светильников хитрыми гранями, изгибами и острыми кончиками. Сверкало стекло дверок одинаковых белых шкафов, матово отсвечивали бока пластикового оборудования, и несло той самой дезинфекцией и стерильностью, сквозь которую, неуловимо и крадучись, вплетался слабый запах многих литров крови и боли.
Рядом, опутанный хитрым и осмысленным переплетением шлангов, прозрачных гибких трубок и проводов, повиснув на упругом каркасе, висел тот, кто говорил с Ингой, называл ее девочкой.
Худющий, перемотанный бинтами и эластичными лентами, с выпирающими через желтоватую, в частых язвочках кожу, костями. Шипение объяснялось просто: половину лица закрывала маска респиратора, с сетками мембран переговорного устройства. Рядом, сверкая хромом, качалась взад-вперед толстенная резиновая гофрированная кишка, гоняя кислород, если судить по надписи на подключенном баллоне. Глаза, практически черные, уставились на Кирилку, жестко сощурившись под отсутствующими бровями. К стерильной чистоте прибавился новый запах: заживо умирающего тела.
Подвешенный, судя по всему именно Мастер, кивнул и перестал смотреть на парня. Рядом тут же оказались двое в резиновых перчатках, марлевых повязках, укутанные с ног до головы в синее и чистое. Зазвенели, защелкали, запахло резко и одуряюще. Кирилка молчал и смотрел. Сердце перестало колотиться безумным галопом, сбавило темп, пот просох. Сзади лязгнуло, в спину потянуло прохладным воздухом, пощекотало чем-то мокрым и холодным, пахнуло спиртом. Рядом оказался кто-то из синих, протер внутренний сгиб локтя, сноровисто воткнул иглу. Кирилка посмотрел вниз.
Кровь у него забирали уже несколько раз, последний выпал позавчера. Тогда же его и еще нескольких человек осматривали эти самые врачи. Кто-то из них, точно.
– Проверить давление. Проверить…
Суетились, бегали, что-то надевали, прилепляли, сжимали, щупали.
– Состояние хорошее, экспресс-анализ подтвердил данные прошлых заборов. Совместимость…
– Наплевать… – висящий зашипел, повернув голову в их сторону. – Не в первый раз, справлюсь. Приступайте быстрее.
Врачи собрались тесной синей кучкой, пошушукались. Один что-то доказывал, остальные тихо шикали. Подошла Инга, отрывисто и неразборчиво бросила несколько фраз. Головы в масках и шапочках закивали, соглашаясь. Врачи разошлись, готовясь к чему-то. Один остался возле Кирилки, притянул толстыми ремнями руки, ноги, голову, корпус. Кирилл не сопротивлялся, не хотел уйти к своим с болью и кровищей из нескольких лишних дырок в организме.
– Реланиум, внутривенно. Добавьте раствор Красный-пять и реагенты, живее! – синий отошел. – Наблюдаем за общим состоянием. Готовьте систему…
Звонко лопнула растянутая до предела раскаленная зеркальная паутина, растянувшаяся перед глазами. Мир Кирилки неожиданно вырвался наружу, заполнил собой все вокруг, вобрал в себя и эту странную комнату (операционная, да-да, подсказал внутри чей-то голосок), этих людей, этого странного старика с изъеденной кожей и золотоволосую Ингу. Вобрал в себя, раздулся бликами боков мыльного пузыря из живой ртути, брызнул во все стороны, лопаясь и разбрасывая его жизнь. Кирилка улыбнулся.
– Реакция стандартная… – голоса доносились издалека, тонкими иглами пробивали густой воздушный туман. – Все системы работают в нормальном режиме. Организм объекта полностью готов.
– Приступаем. Готовность ноль-один.
– Вхожу.
– Вхожу.
Кирилл плавал в ласковых волнах солнечного моря, радостно улыбаясь прыгающим по волнам бликующим зайчикам. Что-то коснулось его спины, замерло, чуть провернувшись и пошло дальше, вовнутрь. Кирилке стало интересно… но тут один из зайчиков скакнул прямо ему в руки.
– Все установлено? Как работают аппараты? – Инга брезгливо покосилась на худющего замарашку. Отмыть его не успели, хорошо, что обработали раствором и обычным спиртом. Как его… Кирилл Замятин, один из стада сепаратистов, воняющий хуже свиней, не подозревающий о своей великой роли, пусть даже роль свелась к комплекту запасных частей для Мастера, вернее, для необходимых жидкостей, сейчас перекачивающихся в истощенный долголетней борьбой организм.
Сейчас мальчишка, надежно притянутый к плоскости подъемной части медицинской тележки, улыбался и пускал пузыри. Ей даже стало любопытно, это зрелище довелось наблюдать впервые. Раньше Мастер никогда не звал ее на разговор во время регулярной для него процедуры. Юный дикий засранец радостно давил улыбку, совершенно наплевав на потерю жизненно важных составляющих собственного тела – крови, плазмы, костного мозга. Катетеры, толстые иглы-пробойники, прозрачные трубки, уже начавшие наполняться.
– Да, все работает в штатном режиме, госпожа майор, – старший врач вытянулся. – Никаких непредвиденных осложнений.
– Вышли все вон… – проскрипел Мастер. – Инга, подойди ближе и внимательно слушай меня, девочка.
Кирилка летал на облаках из чего-то пушистого и сладко пахнущего. Вокруг затихало, мелькали пропадающие тени, несколько раз стукнула, закрываясь, дверь операционной. Он улыбнулся, погружаясь в мягкий теплый сон и начал засыпать, совершенно не вслушиваясь в убаюкивающую болтовню, прерываемую ритмичным шипением работающей респираторной маски.

– Инга, моя девочка, слушай внимательно… После окончания этой процедуры ты должна сделать всего одну вещь.
– Да, Мастер?
– Собери свой отряд, возьми лучших людей и технику. Обязательно прихвати с собой Серого Илью и Шатуна. Не прекословь, майор!.. Вот так, да, наклони свою красивую и умную голову, согласись со мной, умирающим никчемным подобием самого себя. Так вот, майор Войновская, слушай мой приказ. Ты отправишься в сторону гребаного Кинеля, рассадника муравьев, не желающих пока принимать лучшую для себя участь. Там ты найдешь девушку, зовущуюся Дарьей Дармовой, и приведешь ее сюда. Я уже отправил человека, и он предупредит наших агентов в Кинеле. Возможно, задача окажется даже проще, и ты просто привезешь ее сюда. Но…
– Что «но», Мастер?
– Вот только мне совершенно не верится в такой исход.
– Зачем нам эта Дарья?
– Зачем… я умираю, девочка. Сколько еще протянет мое тело, не знаешь? Никогда тебе не рассказывал, считал, что это глупо. Когда-то я был настолько самонадеян и глуп, что… что не выбрался из камеры для опыта во время ракетного удара. Одного единственного импульса, уничтожившего аппаратуру за сотню километров отсюда, хватило для скачка напряжения, уничтожившего энергосистему. Автономные цепи сработали не сразу, кто мог предположить такой-то сбой до настоящего, а не тренировочного, удара? Десять секунд внутри саркофага, не спасающего от проникающей радиации и одновременно попавшего под сильное электромагнитное излучение, без защиты. Да, моя сила появилась именно в тот момент, и только благодаря этому появился наш с тобой Орден.
– Вы никогда не рассказывали, верно… – Инга подошла к висящему в своем коконе человеку. Провела рукой по щеке, той ее части, что виднелась между респиратором и металлизированной маской, надеваемой Мастером в последнее время все чаще и чаще. – Столько лет страдать, мучиться от постоянной боли… не слишком ли дорогая цена?
– Нет. Цена даже малая по сравнению с полученным результатом. Чувствовать и читать мысли, узнавать сокровенное, манипулировать и управлять – мечта многих до Войны. Жалею о двух вещах, девочка… Вряд ли увижу возвышение, настоящее возвышение Ордена. И о том, что повстречал тебя уже таким. Но хотя бы смог сделать тебя такой, какая ты есть…
Кирилл уже плохо понимал происходящее с ним. Оставались только два голоса, ясно и четко беседующие о чем-то рядом. Тепло и ласковая мягкость пушистых золотых облаков отступала, превращалась в ало-багряные пугающие стенки, сжимавшиеся вокруг него.
– Мастер… – Инга отступила. – Спасибо тебе. Что мне надо знать о девчонке?
– Да, действительно. Ей около пятнадцати-семнадцати, как мне кажется, хотя, полагаю, даже чуть больше. Она красива, несмотря ни на что, несмотря на серую жизнь вокруг. Один из агентов, живущих в Кинеле, должен будет встретиться с тобой, передать ее портрет либо ее саму. Она сильна, хотя и не подозревает об этом, настолько сильна, что следует взяться за нее сейчас и превратить в наше новое оружие. Я совершил самонадеянную глупость, уже стоившую нам дорого… Нашел ее, залез в голову и наследил.
Инга молчала, прокручивая в голове слова создателя Ордена. Способности Мастера, до Войны бывшего перспективным ученым, работающим над геномом человека, всегда поражали ее. Сам он, говоря о себе и подобных, изредка встреченных солдатами Ордена, использовал странноватый и непонятный термин – сканеры. И улыбался чему-то. Возможности, подаренные ему Войной, поражали.
Мастер умело направлял лучших военных подземной части объекта, ставших первыми командорами Ордена, и подавлял слабоволие рядовых воинов. Читал, нисколько не смущаясь, мысли у тех, кто попадал под его влияние. Инга не была уверена в себе, но считала, что ее воля не дает Мастеру подобной возможности игры с ней самой. Мастер, еще пять лет назад бывший более бодрым и здоровым, постоянно старался тренировать умения. И уж если заговорил о девочке, обладающей схожими качествами… Значит, она действительно ему нужна. А раз так, то не остается ничего другого, как достать ее хоть из-под земли.
– Она почувствовала меня… – Мастер недовольно дернул головой. – Испугалась, ощутила ауру Ордена, нашу силу, наши методы. Да-да, моя девочка, канал связи, скажем так, двусторонний. И пусть я закрыл его насколько мог своим собственным, так сказать, файерволлом, кое-что до нее дошло.
– Чем это грозит?
– Дарья смогла нащупать еще одного сканера, вернее, одну. Оказывается, моя милая, все не так уж и плохо в бывшей Башкирии. Во всяком случае, та сучка, что отозвалась, как раз оттуда. И эта шелудивая тварь посоветовала нашему нежному цветку убираться из Кинеля. Что, с одной стороны, нам на руку, а, с другой, только повредит. Нет худа без добра, конечно. Тупая овца, считающая себя кем-то сильным, совершенно не позаботилась прикрыться и выдала девчонке нужную мне информацию, пусть и не всю.
– Мы знаем, когда и куда точно она уйдет?
– Не совсем так… Но кое-что известно. У нас есть небольшой запас времени, и ты используешь его.
– Что тогда не так? – Инга уловила в голосе Мастера… неуверенность?!!
– Девочка связалась с кем-то, смогла найти маячок в голове какого-то отморозка. И я, Я!!! Я не смог проникнуть в его мысли и совершенно не представляю, что тот выкинет.
Облака, в которых Кирилка уже не плавал, тонул, сгустились пурпуром, сдавили его, выжали все возможное. Вспыхнул на краткий момент свет операционной, падающий на самую прекрасную и опасную женщину его короткой жизни. И пришла тьма.

* * *

Самарская обл., крепость Кинель (координаты: 53  °14  '00  ''с. ш., 50  °37  '00  ''в. д .), 2033 г. от РХ  

Сеня переминался с ноги на ногу, стоя под грибком самого мерзкого входа в крепость. Блокпост, вынесенный далеко за пределы первых укреплений, выходил на ржавую ветку, ведущую в Самару. Ни тебе торговцев с мздой для караула, ни поселенцев из окружающих деревень с тележками жратвы, ни путников, ищущих новое место и наверняка желающих что-то да дать героическим постовым. Никого. И, ясен пень, ничего.
А все почему? А все потому, что Рубеж, хренова срань, растянулся вокруг дохлого города. Никто не пройдет, никто не проедет. Разве что набежит порой какая-никакая мерзопакость, мечтающая воткнуть клыки, когти, шипы или чего хуже в замерзшего и продрогшего часового дальнего блокпоста Арсения Рыткина. Этого-то удовольствия, вместе с радостью, сколько угодно, прямо-таки сколько душа попросит. Хотя она-то как раз в таких случаях старалась молчать и не вякать.
Сеня вздохнул, почесав ногу. Свербило немилосердно, а как еще? Да и почесался, куда там… почешись через ОЗК и теплые штаны на вате. А как еще, если льет уже без продыха третий день? Если не четвертый. Вот караульный Рыткин и хлюпал себе по коричневой, чавкающей жиже в чулках защитного комплекта поверх ботинок с опорками. Чертов дождь, сраная и гребаная жизнь, э-э-х…
Автомат, древнее «весло», соскользнул с плеча, Сеня подхватил его, да вот… То ли шагнул неудачно, то ли просто не судьба сегодня, и все тут. Жирный шматок повис на предохранителе и затворе, потек вниз.
– Да чтоб тебя… – Арсений матюгнулся, и, для разрядки, еще раз. – Твою ж за ногу…
Через дождь, пусть и не стоявший стеной, пробился звук. Сеня вздрогнул, смахнул грязной перчаткой воду со лба, перепачкав лицо. Звук повторился. За густой пеленой капель проглянулся вдали странный силуэт. Сеня охнул и ударил обрезком трубы по куску рельса, потом еще, и еще.
Торопливо опустил предохранитель, дернул затвор, молясь про себя. Лишь бы не заклинило, лишь бы грязь внутрь не попала, лишь бы… Не попала. Затвор лязгнул, загоняя патрон. Караульный уже присел за наваленные мешки с песком, прицелился, ловя подрагивающую мушку. Сзади, поскальзываясь и хлюпая, уже бежали свои.
– Чёй-то? Где, Сенька?
– Да вон, тама, зырь!
– Чо за хрень, мужики?!! Не пойму, то ли стоит, то ли нет.
– Ничо, пацаны, ща ближе подойдет и…
– А-а-а-тставить, охуярки! – громыхнуло сзади. – Сдурели что ли, палить по не пойми чему?! Я вас научу, как родину любить и ее патроны не тратить! Обалдуи рукожопые!
Кузьмич возник рядом со своим собственным караулом всей своей невысокой и квадратной фигурой. Первым делом затянул ремень брюк, совершенно наплевав на дождь, и лишь потом поправил плащ и перебросил автомат со спины вперед. Караульные мокли, молчали и даже не думали оправдываться.
– Так… – усы чуть дернулись. – Ну, Рыткин, ради чего ты меня сдернул с относительно теплого сортира, а, щегол?
– Это, старшина… я, ну это, вон же, там, а я…
– Я-я, головка от… кумулятивного снаряда, – старшина присмотрелся. – Хм, однако же… действительно, непонятная хрень.
Непонятная хрень стала чуть ближе, а звук стал легко узнаваемым. Шли в четыре ноги, волоча за собой что-то тяжелое. Что-то ритмично стучало по остаткам почти сгнивших шпал.
– Эй, сволота, а ну-ка, стоять! – гаркнул Кузьмич. – Стрелять буду!
Неведомая сволота обращение начкара проигнорировала самым наглым образом и продолжила тащиться в сторону поста. Старшина крякнул, тихо опустил предохранитель, положил палец на спуск. Остальные замерли, вжались в мокрые, воняющие землей мешки, ловили в прицелы две заметные шагающие и согнутые фигуры.
– Не то что-то… Серый, Колян, а ну-ка за-а мной!
И зачавкал грязью, по-медвежьи переваливаясь в сторону плетущихся. Новички, Серый и Коля, его обогнали, прижимая приклады, старались не упустить ничего по сторонам. Старшина одобрительно хекнул, харкнул тягучей слюной, уставился на маячивших впереди двоих. За десяток шагов до патрульных те, наконец-то, встали, шлепнулись на колени, не отрывая рук от чего-то за спиной.
– Да что за… – Кузьмич приостановился, выждал, пока ушедшие вперед бойцы поравняются с нежданными гостями. Ничего не происходило. Старшина присмотрелся к сидевшим людям, уже подойдя к ним вплотную.
Один худой, с торчащим подбородком, русский, второй вроде как кавказец, что ли, лица пусть и в синяках, и нос у одного набок, а знакомые. Да еще как знакомые-то… Одежда хорошая, но рваная, грязная, прямо тряпка половая. Ага, так вот почему руки назад, надо же. Запястья кто-то не особо заботливый и сердобольный притянул тонким и прочным шнуром к ручке от большой старой тачки. На ней, ржавой и просевшей на грубых деревянных колесах, темнел большой мешок. И несмотря на дождь, чем-то очень не нравились старшине потеки по толстому брезенту.
– Да что за ешкин клеш… – Кузьмич увидел наконец-то причину, из-за которой эти бедолаги шли и шли. За дождем-то, особенно когда глаза в щелку за набухшими кровью свежими синяками, мало чего разглядишь. А услышать?! В ушах у обоих, темнея запекшейся кровью, торчали деревянные чопики, вбитые чьей-то рукой. – Ну не х…
– Стоять! – дико заорал Серый, направив ствол на неожиданно выросшую на насыпи темную фигуру. – Руки в гору задрал, мать твою!
Кузьмич прищурился, смахнул каплю, попавшую в глаз. Перевел взгляд на странно знакомых страдальцев, и еще раз на нового персонажа. И даже угадал его слова.
– Ты мою маму-то не трогай, ушлепок, а то уши отрежу, – плевок. – Здравствуй, Кузьмич.
– Серый, отставить, – старшина выдохнул. Мандраж, все-таки добравшийся до него, отступил. Хотя тревога до конца так и не испарилась. В присутствии этого  тревога у начкара появлялась всегда, уже целых десять лет, прошедших с момента его первого появления в Кинеле. – И тебе не хворать.
– Ну не обижайся, не надо. Пошутил слегка, с кем не бывает.
– Шуточки ему, надо же.
– Пошутил? – лицо у обиженного Сергея чуть перекосило. – Да мы б их постреляли, урод!
– Кузьмич, что он у тебя такой невоспитанный, а? – человек, скрывающий лицо под плотным капюшоном, хмыкнул. – Может, для профилактики…
– Хватит, – старшина вздохнул. – Кто они?
– Наконец-то! – мужик под капюшоном довольно хмыкнул. – Рад, что среди стражей этого островка цивилизации есть воистину логично мыслящие люди. Так вот, уважаемый Кузьмич, здесь у меня, ни много ни мало, а ровно две шестых банды Весельчака Гарика, этих долбанутых гумпленов и садистов, сейчас стоящих перед вами, представителями законной власти свободного города Кинель… или сидящих, как думаешь, Кузьмич? Так что, юноша Серж, постреляли бы, так постреляли. Собаке, как известно, собачья смерть.
– А? – караульный непонимающе уставился на старшину. – Чего он мне гонит, старшина? Да и кто он ваще та…
– Рот закрой. – Кузьмич покрутил левый ус. То-то лица показались знакомыми. – И ведь точно, они самые, сукины дети. Ты что, Серый, не помнишь прошлогоднюю историю с челноками с Черкасс? Ну, которым еще рты разрезали, от уха до уха.
– Ага… – Серый сглотнул, уставившись на бандитов, так и стоявших на коленях.
– Да, лучше бы мы вас постреляли, уроды. – Кузьмич сунул в рот загодя приготовленную «козью ножку», прикурил. Самосад продирал хорошо, чуть не до печенок, самое оно в такую-то погодку. – Погоди. Так, понятно, это вот у нас самолично Гарик Весельчак, он один не русский-то был. А кто второй, не пойму, хотя… ба, Пашок Свобода, етит меня за ногу, точно. Ну-у-у, мил человек, серьезно тебе не повезло, Касьянов тебе многое припомнит из твоих выходок. А где, раз уж пошла такая пьянка, еще четыре шестых банды?
– Да вот же они, все здесь, упакованы и разложены согласно полученным от нарсуда предписаниям, – рука в перчатке с обрезанными пальцами похлопала по мешку. – Дизель, Станислав, Никитос и этот, как его… Дюшес, что ли? Ну, то ли Метелкин, то ли Веников, в общем. Хотя нет, Станислав у нас вот тут, оттопыривается где. Больно уж у него на башке волос много оказалось, прямо грива.
– Ясно. – Кузьмич вздохнул, наклонился. От мешка ощутимо тянуло тухлецой. – Подгнили уже, что ли? Солью хоть присыпал?
– Дожди, чего ты хочешь.
– А?! – Серый начал врубаться. – Что в мешке, старшина?
– Репа, епт… головы, чего еще то?
Караульный чуть позеленел, уставился в темноту под капюшоном.
– О-о-о…
– А?
– Отрубал?
– Нет, юноша, отпиливал. Бензопилой со стразами, от Сваровски, – мужик хохотнул. – Не, Кузьмич, они у тебя совсем дикие. Не знают, что такое бензопила. Или стразы? Вот чем.
Длинная пола резинового плаща ушла в сторону. Рука ласково погладила рукоять длинного, расширяющегося к концу тесака.
– Мачете рулит, шкет, однозначнее однозначного.
Кузьмич затянулся сильнее, отвернувшись в сторону. Коля побледнел, но пока держался. Серого неудержимо рвало в канаву у обочины.
Старшина выделил двух бойцов этому странному и страшному человеку, встал под козырек караулки и засмолил следующую цигарку. Арсений, сменившийся, топтался рядом.
– Чего тебе? – буркнул старшина.
– А кто он такой?
– Этот-то? – Кузьмич сплюнул. – Морхольд это. И все тут. Иди спать, боец, смена не ждет, скоро снова на пост.

Выйдя от судьи, он огляделся. Город прирастал, это бросалось в глаза; о том, чтобы окружить его дополнительной стеной, не приходилось и думать. Но кинельские власти справлялись и так. Хотя… Морхольд прищурился, присматриваясь через дождь, перешедший в монотонную морось. Ба, ну надо же, все-таки начали строить подобия небольших фортов на границе городской территории. Видать, чего-то опасаются. Но его проблемы разросшегося Кинеля совершенно не волновали, сейчас важнее другое. Или другая, это как посмотреть.
Сдать ухарей-ухорезов, несомненно, лучше всего было именно здесь. Пачки «семерки» приятно оттягивали подсумок, слово свое местные держали. Но пришел он сюда не за этим, или, вернее, не только за оплатой.
Когда он в первый раз услышал странный зов во сне? Неделю назад, где-то так, может, и больше. Искать «весельчаков» пришлось на самой Красной Глинке, как вспомнишь, так вздрогнешь. Мало как будто ему банды, пусть и за хорошее вознаграждение. Так нет, потянуло этих утырков к большой воде, б-р-р-р. Не иначе, кто-то слил информацию про него этим поганцам. Вот и бежали сломя голову, совершенно не разбирая пути. Неужели и правда, полагали, что не рискнет идти к месту охоты мэргов ? Идиоты.
Тогда, на бывшем заводе «Электрощит», сон пришел в первый раз.
Тоненькая девичья фигурка, разлетающиеся под напором дикого ветра волосы, слезы в глазах, дрожащие мягкие губы. Он не помнил ни слова, как ни старался, не выходило. Память выдавала только ее облик и старое одноэтажное здание из кирпича между путей, которое он знал с самого детства, видел сотни раз в окна электропоездов, возивших студентов и работяг из области в Самару. Огромная железнодорожная станция, ставшая после Войны вольным городом-крепостью Кинелем. Что оставалось делать после пятого подряд сна, точь-в-точь повторяющего предыдущий? Несомненно, спирта, найденного у упырей, любящих поиздеваться над пойманными торгашами, хватило бы на недельный запой. Но смысл?
Да и вообще, человек по природе своей скотина любопытная, а Морхольд себя не причислял ни к какому другому роду, виду или отряду млекопитающих. Оставалось только слегка пошукать и найти юную деву с большими глазами, блестящими, аки у коровы, копной густых волос и желанием познакомиться с Морхольдом. Либо все же обратиться к Михаилу Михайловичу, давешнему знакомцу и одному из светил кинельской медицины, психиатру по основному профильному образованию, полученному в самарском «меде».
Хотя… искать ее на ночь глядя и под дождем? Нет уж, назойливое видение, увольте. Себя и собственное здоровье Морхольд ставил куда выше сноприходящих дев, пусть те даже юны и прекрасны ликом. Ничего страшного, подождет до утра. Поиск, в смысле. Либо поход к Михал Михалычу.
Мужчина далеко не молодой, грузный и с ног до головы изгвазданный грязью, спрыгнул с крыльца суда прямо в жижу под ногами и двинулся в сторону приветливо горевших огней двухэтажки неподалеку. Хотелось ему сейчас немногого: помыться в горячей воде с мылом, сменить насквозь промокшие портянки, съесть чего-то горячего и мясного, чуть выпить. И бабу. От последнего Морхольд не отказался бы и в первую очередь. Разве что вместе с помывкой, так как сам себя считал человеком воспитанным и культурным.
Судя по легкому шелесту и чуть слышной дроби за стеной, дождь и не думал прекращаться. Обидно. Хотя куда обиднее стук в дверь спозаранку. Но деваться ему некуда, придется откликнуться. Но перед этим Морхольд сделал три дела. Вернее, два с половиной.
Взвел курок у револьвера, натянул трусы и подумал прикрыть роскошный, пусть и слегка полноватый задок шлюхи, снятой тут же, в гостинице. Именно в такой последовательности. Прикрывать все же не стал, решив, что такая красота может и отвлечь стрелков. Если за дверью, конечно, именно они.
– Входи!
Дверь скрипнула, впуская незваного утреннего гостя. Морхольд хмыкнул и убрал револьвер. Она оказалась еще моложе и симпатичнее. И не плакала. Да и вообще не походила на ту слабую и расстроенную девчушку из сна.
Ишь, какой взгляд, того и гляди прострелит им насквозь. А так… а так действительно совсем молоденькая и милая девушка. И что дальше по плану? Пока Морхольду совершенно ясно было только одно: с головой у него все в порядке и распить с ветераном битв против зеленого змия спиртяшки, если и выйдет, то не скоро и без профессионального повода.
– Здравствуйте, вы же Морхольд?
Он было открыл рот, чтобы ответить. За спиной что-то пробормотала и зашевелилась «ночная бабочка», почесалась во сне. А ночная гостья уставилась на нее и, совершенно неожиданно густо, по самые уши, покраснела. На всякий случай Морхольд оглянулся. Ну… ну лежит себе и спит голая и относительно молодая баба, ну, синяки есть на заду и прыщик, и что? Эх, молодежь-молодежь, чего тут краснеть-то? Он хмыкнул и развернулся обратно:
– Я-то Морхольд, девушка. А вот вам надо будет мне кое-что объяснить, ферштейн? Для начала, как зовут так талантливо проникающую в мои сны особу?
Неожиданно… но она покраснела еще сильнее.
– Даша. Даша Дармовая.

Глава 2
Дорога не из желтого кирпича

Башкортостан, Чишмы (координаты: 54  °35  '38  ''с. ш., 55  °23  '42  ''в. д .), 2033 г. от РХ  

В Чишмы Пуля вернулся через два часа вместо обещанных трех. Уставший, промокший от мороси до самых подштанников и злой. Прошел по широкой главной улице, где сохранились даже двухэтажные коробки, оставшиеся от бывшего поселка, вновь ставшего селом. Жизнь вокруг прямо-таки кипела, особенно по сравнению с тихим спокойствием старицы, с ее мертвенно-зеленоватыми кругами на стоячей воде и ссохшимися зарослями камышей. И запахом, мертвым тленом смерти, диким и непрекращающимся ни на секунду криком погибших людей. О да, не услышать вопли душ, не желающих уходить, он так и не смог. Да и не хотел. А сейчас, ощущая улетавшую прочь грусть, чугунно-тяжелую, шел по раскисшей улице и радовался жизни вокруг. Дыму из труб, такому домашнему и приятному. Ребятне, с визгами гонявшей по лужам старые ободья от бочек с помощью палок. Стаду разнорогих коз, загоняемых пастухом. Аромату где-то пекшегося хлеба, пусть тот больше чем наполовину состоит из травы вперемешку со всяким жмыхом. Грязи, чмакающей под подошвами его собственных далеко не новых сапог. Азамат старался не думать о подошвах, грозящих в скором времени отстать, и радостно мыслил вот про эту грязищу, такую милую, потому что в ней хватало парящего навоза, но не виднелось поблескивающей и впитывающейся крови. Жизнь и покой стоили нынче дорого. И радоваться, не платя ни патрона, хотелось все больше.
Местные, в основном старики и детвора, да женщины, открывающие ворота для своего скота, вовсю косились на него, таращили глаза. Кто и какую сплетню пустил про него, стало неважным. Взгляды, в основном испуганные, говорили сами за себя.
Девка в выцветшем платке, катившая на маленькой тележке здоровенный бидон с водой из колодца, разом затормозила. Колесики устройства, разные по высоте, и без того увязали в грязи. А сейчас, когда хозяйка отпустила ручку и одновременно шарахнулась в сторону, ушли в жадно чавкнувшее серое тесто полностью. Азамат покосился в сторону девчонки, испуганно уставившейся на него, вздохнул. Почему-то казалось, что причина не только в Саблезубе. Уж кого-кого, а мутировавшего зверья, чем дальше от Уфы, тем больше. Пусть даже его и уничтожают с такой скоростью, как здесь.
Помогать ей он не стал. На улице хватало «помогаев» и без него, а время дорого. Дом Ильяса ему показал хмурый мужик, пока еще неумело стучавший новенькой и пока светлой деревяшкой вместо левой ноги. А жил местный хозяин довольно скромно, пусть и в большом доме, но уж точно не во дворце. Внутрь его пропустили без задержек, разве что один из давешней пары охраны незамедлительно возник рядом.
– Нашел. – Азамат плюхнулся на недавно выскобленную лавку, вытянул ноги. Те ощутимо гудели, намаявшись лазать по вывороченным кустам, упавшим деревьям и густой топи у берега. Снимать сапоги не хотелось, хотя марать пол было стыдно. – Завтра утром пойду. Помощь все же нужна будет, человек пять, и с чем-то горючим.
– Может, сразу огнем? – Ильяс ощутимо обрадовался, в глазах замелькали быстрые расчеты. – Сапоги не снимай, отмоют.
– А как же девочка? – Азамат благодарно кивнул симпатичной черноглазой девушке, незаметно поставившей перед ним большой ковш. В посудине что-то парило, вкусно и сладко пахло. Кружки приземлились на столешницу следом, чуть звякнув об бок сковороды с засохшим и остывшим мясом.
– Да жива ли она?
– Ты не просил помощи ни у кого, а меня позвал друг, я приехал. Друга сожрали на твоей земле и запросто оприходуют еще многих, если ничего не делать. Ты сам пока не можешь, время идет. Если я готов сделать это сам… – Пуля жадно глотнул теплого молока с медом из кружки, скребанув зубами по эмали, еще не сбитой до конца. – Так, может, мне решать – как и что делать? Ты говорил про плату, помнишь?
– Ты отказался.
– Я отказался от меха, мяса, патронов или еще чего-то. И не знал тогда, что точно жива.
– Хорошо. – Ильяс перестал хмуриться. – Пять человек?
– Да. Трое встанут по берегу, двое будут ждать меня у входа в гнездо навьи. Это сложно, на самом деле.
– Хорошо. Я сам пойду с тобой.
Азамат пожал плечами. Хозяину хочется искупить вину хотя бы так? Его дело.
– Еще мне нужен оружейник. В Чишмах ведь есть мастерская?
– Да. Я…
– Найду. Где мне остановиться?
– У меня. Комнату приготовили, баня стоит с паром, ужин, как стемнеет.
– Хорошо. Я вернусь позже, меня не надо ждать. Встаем не очень рано, мне надо отдохнуть как следует. А мутанты эти, водяные, вернутся с охоты рано, как раз к обеду лягут спать, а навья еще долго будет ленивой и спокойной.
Ильяс не ответил, лишь кивнул головой. Большего Азамату было и не нужно.
Лавку оружейника, совершенно сивого хрыча с пегой бородой веником, несколькими парами очков и люто дымящего трубкой, Пуля нашел быстро. Людей на улице прибавилось, косились так же часто, но без прежнего испуга (все-таки новый человек, и даром что с котом-живоглотом), если не считать давешнюю красотку с бидоном, вновь встреченную и теперь для разнообразия не шарахнувшуюся в сторону, а застывшую на месте. Азамат вздохнул, пожал плечами и пошел дальше, провожаемый тягучим взглядом. Глаза, к слову, оказались большими и красивыми, с дрожащими ресницами и влажной поволокою. Или ему это показалось, мало ли, давно не был среди людей, одичал.
Дед, если судить по грубой вывеске, звавшийся Палычем, задумчиво ковырялся в агрегате, отдаленно напоминавшем разобранный до последнего винтика АГС. Хотя с таким же успехом он мог оказаться невесть откуда взявшимся в Чишмах отбойным молотком. И тому и другому делать здесь было категорически нечего, и Азамат даже немного удивился, хотя дальше удивляться предстояло больше.
Пусть старый пень и не выглядел, как любой его коллега из Уфы, Стерлитамака или Челнов, наикрутейшим спецом в собственном деле, упакованным с головы до ног в лучший камуфляж и амуницию, лавка его оказалась чистым сокровищем. Сам хозяин, в своих вытертых до белизны брюках и застиранной рубахе защитного цвета, смотрелся неряхой. Рукава, закатанные до сбитых локтей, блестели пятнами масла, очки либо обмотаны изолентой, либо спаяны вместе из двух разных половинок. Борода нечесана, прокуренные усы не стрижены и полностью закрывали верхнюю губу. А вот большая комната и ее ассортимент…
Экипировка, редкие довоенные экземпляры, висели бок о бок с новыми экземплярами сбруи для патронов, гранат и прочего убийственного инвентаря. Камуфлированный «Тарзан» и пара «Пионеров», армейский жилет для «химиков», кем-то и когда-то найденные среди останков военных баз и руин городов, соседствовали с блестевшей от масла кожей подсумков и карманов, сделанных уже сейчас. Практически вечные синтетические ремни с застежками и пряжками из пластмассы – против брезента с медными и латунными деталями. Новодел явно преобладал.
Оружие, вновь ставшее главным и лучшим союзником человечества после одного дня пылающего неба, стояло, лежало и висело в достатке (в основном, правда, холодное). Отдельно от всего блестела хищными щучьми мордами и гравировкой по лезвиям пятерка настоящих злато-устовских ножей, соседствовавшая с куда более скромными, но куда более удобными боевыми армейскими экземплярами. Остро и зло бликовали граненые стрелы, становившиеся все более популярными, и рядом, широко расставив плечи из полиамида, металла и даже рога, висели арбалеты. В отдельной высокой пирамиде стояли рогатины, дротики, топоры и граненые шестоперы.
Азамат не удивился, понимая все больше возрастающую роль давно, казалось бы, забытых приспособлений. Острыми твердыми перьями пробить череп любому мутанту проще, чем старым и далеко не надежным патроном «макарова» (в случае, если для ближнего боя есть ПМ). Нож, несомненно, штука хорошая, но против дикой всеядной свиньи, становящейся все более многочисленной, тяжеленная дурында на палке – куда лучше.
Огнестрельного оружия висело и лежало меньше: три АК разных модификаций, один РПК с погнутым стволом, чуть блестевший чистыми накладками гранатомет и с десяток разнокалиберных ружей. За половину всего этого арсенальчика, практически не глядя, Азамат не отдал бы и собственный обрез. Видимо компенсируя бедность выбора заводского огнестрела, хватало самоделок, куда без этого. Одна здоровенная дура с откидным прикладом и здоровенным барабанным магазином даже глянулась Азамату. Очень уж грозно смотрелось это непотребство, калибра девятого на глазок. Вот только где к такой брать боеприпасы? Хотя и этого добра в лавке хватало.
Цинк, найденный в схронах, стоял открытым, показывая патроны в промасленных пачках. Рядом же лежали россыпью их менее везучие товарищи, на которых сразу бросались в глаза удаленные следы ржавчины, убранной маслом или соляром, рубчики от тисков, державших цилиндрики во время перезарядки кустарным порохом. Рисковать и приобретать такие Пуля не решался никогда, даже если его положение становилось совсем тяжелым. Но сегодня его интересовали их более крупные и безопасные родственники. Для обреза, с дробью, а лучше – даже с картечью на медведя или кого-то его габаритов – в последние годы встречались всякие твари. А для цели его завтрашней охоты нет ничего лучше хорошо и крупно нарубленной или отлитой металлической начинки обычного охотничьего патрона.
– Здравствуйте, абый.
– Ой, вот не надо, а?! – Палыч поднял голову, снял одни очки, слепленные из черной и красной оправ, и нацепил другие, склеенные вместе изолентой. – Я тебе, сынок, не абый, ты уж не обижайся. Хочешь дедом называть, так и называй.
– Как скажете. – Азамат пожал плечами.
– Это ты к другу приехал, а теперь вроде как, по души наших местных убивцев ночных собираешься?
– Все село уже знает?
– Все не все, а половина точно. – Палыч усмехнулся, не убрав трубки изо рта и окутавшись густым клубом дыма. – Думаю, ты ко мне не потрындеть о погоде зашел?
– Ваша правда. – Азамат улыбнулся в ответ. Оружейник ему нравился.
– Так ты садись вон там, пододвинь ящик. И говори, чего тебе, сталбыть, надо.
– Хорошо. Если по делу, так патронов бы к ружью, с картечью. И…
– Да погоди ты, милок, – дед бодро встал и тут же схватился за поясницу. – А, будь ты неладна, зараза проклятущая. Как стрельнет, так хоть вой. Так… сынок, а ну-ка, помоги. Давай сперва решим один вопрос, а там и дальше посмотрим, что к чему. Патроны, говоришь… Вон тот ящик давай сюда. Да нет, не тот, а деревянный, крашеный. Ага, молодец. Вот и спускай его сюда. Так…
Азамат осторожно спустился по шаткой стремянке, сняв с верха стеллажа ящик армейского образца, и поставил перед стариком. Внутри отыскалось необходимое.
– От, смотри, чего у меня есть. А?! Не, ты глянь, ручная работа, мастерская… – Палыч крутил в пальцах толстый цилиндр из латуни. – Сам делал, снаряжал, не, ты на-ка вот, посмотри!
Азамат взял патрон, провел пальцами по гладкому металлу, присмотрелся к донцу. Придраться оказалось не к чему, дело свое седой оружейник знал. В ящике насчиталось двадцать снаряженных «самоделок», осталось только определиться с ценой.
В рюкзаке, во внутреннем кармане, лежало несколько интересных вещей, которые Азамат рассчитывал обменять именно на боеприпасы. Посмотрел на дело рук Палыча, и невольно закралось сомнение: а сговорится ли? Кустарно, да, но ведь и перезаряжать можно, и куда надежнее хоть пластиковых, хоть картонных. С патронами-то беда, где их отыщешь много?
Покопавшись в заветном хранилище, таскаемом за спиной, он решился. Палыч, посасывая трубку, хитро прищурился, явно прикидывая размеры торга. И то верно, будь у Азамата самая ходовая валюта – автоматные «патрики», не стал бы рыться внутри потрепанного мешка, достал бы магазин, поторговался и отсчитал сколько надо. Стало быть, как ни крути, придется сейчас искать компромисс.
Уж чего только не довелось видеть коренному жителю бывшего города, инженеру по образованию, капитану по званию и мастеру-оружейнику по призванию за последнюю двадцатку лет! И поросят за ремонт куцего АКСУ, и связку дорогих и вроде как даром ненужных браслетов золота чистейшей 585-ой пробы, и… Да даже попытку всучить тощую замухрышку невнятного возраста с непонятными болячками за найденный и любовно восстановленный «Печенег».
Поросята прижились, дали потомство, даром что половина сожрала своих же собратьев. Золото Палыч тоже взял, уже зная о дантисте, перебравшемся в Чишмы. Ну а девчонка, отмытая и отстиранная с мылом, щелоком и порошком от педикулеза, стала ему и старухе и помощницей, и внучкой. Но сейчас, спустя двадцать лет с Войны, Азамат смог удивить Палыча.
На стол, зашуршав тонким пергаментом пакета, легла большая квадратная коробка. Азамат достал ее, аккуратно поставил перед Палычем. Тот странно кхекнул, дернул шеей и, явно не веря, пальцами погладил серо-голубую крышку, провел по почти стертой, но все еще видимой надписи.
– Нестеров?.. – голос деда даже дрогнул. – Чать, смеешься, нет там ничего.
Азамат улыбнулся, открыл коробку. Палыч вздохнул, выдохнул, затянулся своим ядреным самосадом и закашлялся.
– Ну, так это ж… и идут, да? И даже механические. Дык, мил человек, откуда ж если чего, запчасти-то на них, а?
Пуля вздохнул и положил рядом еще мешочек, мягко звякнувший содержимым.
– Не… ну если так-то, то чего уж, оно конечно… – дед все же достал блеснувшие в свете лампы металлом браслета и корпуса кажущиеся новехонькими часы «Нестеров». – От ведь, гребаные микитки, ты ж посмотри, это ж…
Азамат отошел, оставив мастера один на один со свалившимся счастьем в виде работающих часов и памяти о минувшем прошлом. В мешке оставались еще две заветные коробки, в свое время найденные в сейфе. Один раз найденные хронометры компенсировали все потраченное время и силы, ушедшие на переноску и его вскрытие, сейчас история явно повторялась.
Нужное и дополнительное устройство, так необходимое для охоты на навью, у Палыча имелось. Осталось только решить – хватит ли деду, явно не простофиле, одних часов и запасных частей к ним, или придется торговаться дальше.
Обернувшись, Азамат натолкнулся на хитрый взгляд умных глаз за стеклами очков.
– Что-то еще жалаете, голуба моя?!

Солнце старательно пробивалось через низкую и плотную хмарь, затянувшую небо. Плотный белесый туман, густой, как хорошая сметана, неохотно расступался перед идущими людьми. Коней вели позади, аккуратно обмотав копыта всякой ветошью. День днем, ночные ночными, а осторожность никто не отменял. Азамату не хотелось столкнуться с проснувшимися из-за стука по поверхности и злыми нелюдями раньше времени. Если, конечно, слуг навьи можно было назвать именно нелюдью.
Сам Пуля, Ильяс, двое его одинаковых спутников и еще тройка местных охотников – вот и все. А, и кот, само собой, этот друга никогда не отпускал одного. Шли тихо, мягко наступая на землю. Охотники косились на Азамата, и было с чего: не каждый пасмурный день рядом с тобой совершенно спокойно идет человек в кожаных летных очках с зеркальными стеклами. Но на их удивление Пуля плевать хотел. Ильяс причину знал, телохранители, как и до этого, игнорировали. А Саблезубу так вообще без разницы.
В берлогах любого хищника, что мутанта, что обычного (хотя остались ли такие?) медведя, темно. Не глаз выколи, но и вряд ли что увидишь сразу. Особенно со света, пусть на улице и хмарь, и солнца днем с огнем не отыщешь. Стоит ли, сунувшись к навье практически под землю, потеряться в черном провале логова, стать слепышом? Азамату такого не хотелось.
Проснувшись и умывшись, сразу же достал из мешка кожаную укладку, сложенную вдвое и стянутую шнуром. Современный мир просто так не ничего не давал, учил долго и вдумчиво. Если Всевышний послал испытания, так и пройти их следует достойно, и не надеясь только на его, Всевышнего, помощь. Аллах милосерден, Яхве, если верить православным батюшкам, тоже, Иса так вообще был милосерднее некуда. Но есть ли им сейчас дело до относительно сильного Азамата? Когда вокруг хватает тех, кто куда слабее и кто куда как больше нуждается в их помощи? То-то и оно. А раз так, то не следует отвлекать Всевышнего на помощь тому, кто и сам способен помочь себе.
Несколько капель, раз-два-три, в каждый глаз, зажмуриться, скрипнуть зубами от едкого и расползающегося под веками огня. На ощупь дотянуться до гладкой, вытертой от нескольких лет носки маски с очками, нацепить и крепко прихватить на затылке застежкой. Вот… теперь можно и открыть глаза, да и драло уже не так сильно. Ну, а рассказывать всем и каждому о вредном излучении солнца, насквозь проходящего атмосферу, лишенную озона, Азамату было несподручно. Темных очков на всех не напасешься.
Сухостой трещал под ногами. Азамат пока не ругался, до входа в пещерку, прячущуюся под берегом, оставалось довольно времени.
– Слушай… – Ильяс, жующий щепку с самого выхода, догнал его. – Скажи, оно тебе зачем?
А, проняло. Азамат посмотрел на него, видя свой ответ в его глазах: человек, если он человек, от самого себя не убежит. Да, мир вокруг против людей, пусть и по их собственной вине. Но оскотиниться, наплевать на слабых ради других… Этот мужчина не смог до сих пор.
– Я… – Азамат приостановился. – Мне очень хочется вернуть в этот мир немного добра.
– Да? – Ильяс усмехнулся. – У тебя татуировка на предплечье, группа крови и характерный такой череп. Там, где ты ее себе сделал, вас учили делать добро?
– Нет. Хотя мы его делали для других.
– Ну да. – Ильяс сплюнул, треснула сломанная щепка, хрустнула, наконец-то, в его пальцах. – Добро победит зло, да? Найди всех злых людей и убей, потом возьми их женщин, изнасилуй и тоже убей. Добро обязательно победит зло.
Азамат не ответил. С погибшим Мишкой они служили в особых частях, рассусоливать и заниматься гуманизмом там не принято. Оправдываться ему не хотелось. Пришло его время, и Пуля ушел – стал сталкером, контрабандистом и охотником. Охотником на мутантов. И, даже убивая за деньги, старался думать о правильном выборе. И о добре.
О добре для родителей трех оставшихся детишек в сельце Буздяк. То добро он принес им в ящике из-под овощей. Подобрал там же, где убил трех упырей, свивших гнездо на бывшей оптовой базе, куда детишки повадились бегать и искать всякие мелочи. Головы мутантов выглядели ужасно, воняли еще хуже, но стали добром – людям не пришлось уходить в другое место.
Дорога, что выбрал Азамат, с добром пересекалась, пусть и по-своему. Со своей надеждой на что-то хорошее, на что-то… вроде бы и потерянное, но бывшее рядом. Обидно только, что большую часть добрых дел, идя по своему пути, ему приходилось делать с помощью стали.
Всякое добро попадалось ему на пути. И сейчас следовало совершить еще одно хорошее дело, в память о друге и для примера жителям села Чишмы. Азамат шикнул на спутников – шуметь стало опасно, старица уже показалась вдалеке.

* * *

Оренбуржье, бывш. Донгузский полигон, Орден Возрождения (координаты засекречены), 2033 г. от РХ  

Инга поправила ремень планшетки. Прикрикнула на двух замешкавшихся техников, приставленных к одной из «Выдр». Времени ей и отряду еще хватало, но следовало торопиться. Выход отряда она сама и назначила на эту ночь – в темноте следовало пройти по хорошо изученным окрестностям и пройти как можно дальше. Выжимать из машин следовало все возможное, но не сейчас. Подвести Мастера Инге не хотелось.
Подземный ангар, освещенный еле-еле на одну четверть, наполнялся шумом и лязгом металла. Кроме дежурных бригад, в нем сейчас находилось в два раза больше вспомогательных. Командиры техников ворчали, но и не думали перечить Войновской – себе дороже.
Мастер сказал: «Возьми все необходимое». Пока никто из совета Ордена не скажет ни слова против. Но… Инга вполне понимала, уходя в такой дальний рейд, что Мастер остается практически один. После гибели Андрея Ливнева и его отряда полгода назад, верных людей у Мастера оставалось очень мало. И не только людей. Всего, столь необходимого для продолжения идей Ордена, больше не становилось.
Что помогло Мастеру создать Орден сразу же после Войны? Только ли появившиеся возможности? Нет, Инга знала это совершенно точно, не будь Донгузский полигон тем, чем являлся… ничего бы и не вышло.
Жужжа электродвигателем, постукивая загруженными емкостями и шелестя протертыми покрышками, мимо проехала грузовая платформа. Круглые пластиковые цистерны, под завязку заполненные горючим, со склада выкатили сразу же. Дополнительный запас топлива придется тащить с собой, хотя Инга этому не радовалась. Соляр, конечно, сам по себе не загорится, если в него не попадет неслучайная зажигательная пуля, но…
Хотя в готовящейся экспедиции «но» хватало. С самого ее начала.
– Пятнадцатый! – Инга повернулась в сторону одного из своих бойцов. Номера на левом наплечнике она не видела, незачем. Людей, входивших в собственный отряд, Войновская различила бы и ночью, и без ПНВ. – Ты видел Илью Серого?
– Нет, майор! – Пятнадцатый замер.
– Ты чем сейчас занят?
– Экипировкой, майор.
– Сейчас же иди в правое крыло, в координационный отдел, узнай, где сейчас Илья, найди его и пригласи ко мне. Разрешаю выполнять.
– Есть.
Боец развернулся и немедленно отправился в указанную сторону. Один из техников, тощий и длинный парняга в синем комбинезоне, только покачал головой. Войновская дернула щекой, отворачиваясь. Раздолбайство «мазуты» многим в Ордене казалось нормальным и даже неискоренимым, но не ей.
Инга прошла вперед, остановившись у «Выдр». Взвод, идущий на колесных вездеходах, облепил машины, как муравьи. Разведка, подбираемая ею постоянно вновь взамен погибавших бойцов, работала слаженно.
– Девятый, закрепи трос лучше! – сержант, Тридцатый, практически не повышал голоса. Не требовалось, выполнять приказы командиров в отряде Войновской приучали сразу. – Двадцать седьмой, поправь ящики с патронами по левому борту, притяни надежнее. Майор?!
Инга остановилась. Оглядела одного из своих самых старых бойцов, оставшись довольной увиденным.
– Продолжайте. Паек уже доставили?
– Так точно. Жду выстрелы к гранатометам.
– Я потороплю оружейников.
Войновская пошла дальше. Техники, проверяющие станции на машинах, косились ей вслед. Да-да, Инга вполне понимала ход мыслей синекомбинезонных: ее жесткость с подчиненными, требовательность и прагматичность многих из них пугают. Это Войновская знала прекрасно.
Историю о бывшем Пятнадцатом, на которого Инга потратила один патрон, распространилась среди Ордена мгновенно. Хотя ей на это было наплевать, боец умер бы чуть позже, даже успей отряд добраться до базы – не спасти от заражения, вызванного укусами огромной стаи мутировавших насекомых, напавших на бойца. И от ожогов четверти поверхности кожи, случившихся из-за отражения атаки этих слепней с помощью огнеметов, тоже.
Инга принюхалась. Несло паленой резиной из-за спин техников, группкой окруживших одну из радиостанций. Профилактический ремонт, что поделать, лучше здесь и сейчас, чем потом. Когда погиб Пятнадцатый, воняло намного сильнее: и резиной от комплекта ОЗК и противогаза, и шерстью сукна куртки, и паленой плотью. Да-да, запашок в тот день стоял еще тот.
– Майор! – голос донесся сверху. Инга повернулась в сторону «Тайфуна», вставшего под заливку топливных баков. – Сейчас я спущусь.
Даже при приземлении он не издал ни одного лишнего звука, несмотря на вес около полутора центнера и росте в метр девяносто, а то и больше.
– Шатун. – Инга пожала протянутую руку. На удивление, один из самых опасных одиночных оперативников Ордена не обладал кистью титанических размеров. Скорее, наоборот, ладонь у Шатуна отличалась скромными размерами и мягкой кожей. Кроме габаритов, страшного в нем не было ничего: мягкое и доброе лицо, с морщинами от привычной улыбки. Ну, шрамы, так у кого их сейчас нет? Но из всех одиночек, постоянно уходящих в дальние рейды, именно его Войновская была не очень рада видеть. – Довольна сотрудничеством.
– Я тоже, майор. – Шатун кивнул. Из рейда он вернулся давно и явно заскучал. Борода, сбритая сразу по возвращении, уже успела отрасти. – Введешь в курс дела?
– Несомненно. – Инга покосилась на новые серебристые клепки широкого ремня. – Кого взял на этот раз?
– О-о-о, милая, рад, что заметила. Вот, смотри! – палец с аккуратным и ухоженным ногтем ткнул в первую из пяти бляшек. – Марат из Сорочинска, редкая тварь, проныра и обманщик, о прошлом месяце подкинул нашему резиденту инфу про поставки шкур со стороны Орска. Ну, якобы там коров смогли превратить в пользу для окружающих, слышала?
– Да. – Инга пожала плечами. – Диких буренок наловили, дождались потомства и стали потомство растить. До четырех месяцев, а потом на забой. Так у тебя у самого же есть куртка новая?
– Верно, майор. – Шатун расплылся в улыбке. Учитывая шрам, идущий от шеи и до переносицы, выглядело это не особо красиво. – Только этот поганец решил всех перехитрить. Ему тогда оружие нужно было, так он и прикинулся валенком, слил, что, мол, там содружество фермеров, коллективное. Прямо, етишкин свет, колхоз, во-во! Не, майор, ты представляешь, колхоз, ахахах!
Шатун довольно захохотал, наплевав на привычно недоумевающий взгляд Войновской. С юмором у него всегда выходило швах… Но Инга терпела. Пользу Шатун приносил неимоверную, порой находя нужное место или человечка где угодно.
– А на самом деле? – прервать хохочущего Шатуна можно было лишь одним способом, а именно: попросить рассказывать дальше.
– На самом деле… и-хи-и… – здоровяк вытер выступившие слезы. – Так там целая группировка, какие-то выжившие военные, лесники, менты, куча всякого отребья. И все окучивают этих самых фермеров, представляешь?
– И?!
– Так наш резидент, не будь дураком, все проверил и…
Что случилось с каким-то там неизвестным Маратом, пытавшимся обмануть Орден, Инга могла представить. Как Шатун разбирался с подобными «обманщиками», Войновская видела. Лучше бы он умел разбираться в запутанных делах. Осторожное покашливание за спиной дало ей возможность извиниться перед ним и прервать только-только начинавшуюся историю.
– Да?
Старший техник вытянулся в струнку.
– Госпожа майор, возникли некоторые проблемы с танком.
Инга нахмурилась. Когда темные брови выгибались изогнутыми молниями над голубоватыми льдинками глаз, многим хотелось спрятаться куда подальше.
– Что?
Казалось бы, такой простой вопрос… «что». В нем нет даже толики угрозы, скрывающейся в «кто виноват» или «кто ответственный», но старший техник испугался. Нет, у него вовсе не затряслись колени, не задрожали пальцы на руках ладоней, прижатых в уставном порядке к бедрам, не задергались губы, и даже не напал нервный тик. Но страх пожилого человека с седоватыми, какими-то крысиными усиками, наполнял воздух в радиусе не меньшем, чем два метра.
– Турбина, эм, да. Госпожа майор, возникли некоторые вопросы, связанные с работой турбины в максимальном режиме, эм…
– Отставить блеяние! – Войновская дернула подбородком. – За мной. Шатун, извини.
Старший техник послушно двинулся следом. Куда идти, майору показывать не требовалось. Главный козырь всей операции хорошо виднелся в самом дальнем углу, подсвеченный сразу несколькими мощными прожекторами. Черными массивными силуэтами стояли несколько штурмовиков из основной группы отряда, которых майор выставила, несмотря на саму глупость подобной охраны. Проникнуть в самую сердцевину Ордена? Кто мог бы совершить такое? Но Инга, взвесив все «за» и «против», решила поступить по-своему.
– Что именно не так в работе турбины?
– Ну, эм… – техник старался поспевать за широким шагом майора. Получалось не очень хорошо. – На высоких оборотах слышны совсем незаметные звуки, как бы, эм…
– Сколько времени необходимо на выяснение причины и ее устранение?
– Эм…
Инга резко остановилась, развернувшись. Техник, едва не налетев на нее, испуганно вытаращился. Момент, когда АПС покинул кобуру и прижался прямо в центр его лба, он упустил.
– Пять часов. Я понятно излагаю ход своих мыслей?
– Так точно, госпожа майор! – глаза, и без того вытаращенные, выпучились еще больше. Страх перестал ощущаться только вымышленной электризацией воздуха, страх обрел четко ощутимый запах. Пахло неприятно.
– Выполнять!
– Так точно!
Инга хмыкнула, глядя на галоп припустившего к танку технаря. Просто самостоятельно найти, понять и устранить проблему, доложив о принятых мерах, многие так и не научились. Даже здесь и сейчас.
– Нам точно нужен танк? – Шатун потер подбородок. – А?
– Артиллерия у вероятного противника? Те ползучие твари, как их… тихоходки? – Войновская смотрела на засуетившихся техников. – И не только.
– Майор! – Пятнадцатый выполнил задание быстро, и обратившийся к ней высокий мужчина в свободном маскировочном халате, подтверждал это яснее ясного. – Вы меня искали?
Цепкий взгляд темных глаз. Жесткие и неулыбчивые губы. Всегда гладко выбритое лицо с еле заметными морщинками. Черное горло свитера, туго обтягивающее сильную шею. Ежик чуть седых волос. Илья Серый, паладин Ордена, мастер выживания, тот, кого указал Мастер, одна из немногих серьезных проблем для Войновской.
– Илья.
– Наш выход не сейчас, для чего я вам так срочно потребовался?
Войновская мысленно досчитала до десяти. Ссориться с Серым ей просто опасно, но вот решать вопрос о его подчинении стоило прямо сейчас.
– Совещание, Илья.
– А, ясно…
Илья Серый не нравился Инге. Майор Войновская не нравилась паладину.
– Что именно ясно?
– Что совещание. – Илья почесал мочку уха. – Прямо здесь?
– Пока нет. – Инга стукнула стеком по голенищу. – У нас уже есть проблемы.
– Куда без них… – Илья пожал плечами. – Нет проблем, так считай, что умер.
– Проблема с танком.
– Ну, так уж с ним проблема-то всегда… – Серый хохотнул. – Да брось, майор, все же решится. Ну, пойдем в ту сторону, что ли. А то я как увидел нашего старшего техника, как он от тебя убегал, даже перепугался. Думал, ты старика так и шлепнешь на месте.
Войновская не ответила. Их с Серым взаимная нелюбовь проявлялась во всем. Отвечать на его подколки было глупо и непрактично.
Серый шел рядом и молчал. Это ее полностью устраивало – наслушаться его в экспедиции только предстояло. А пока Инга старалась заметить любую оплошность вокруг, вполне ожидаемую. Но… вроде бы все шло как надо.
Ордену досталось многое. Орден взял все, что смог. Орден хотел еще больше.
В ангаре, по которому шла Войновская, хватало техники. Особая гордость Ордена, боевая техника на ходу, стоявшая когда-то на консервации, удерживаемая в рабочем состоянии с самой Войны или даже созданная вновь. Похвастаться несколькими готовыми к походу «Выдрами» и «Тайфунами»… Многие ли могли сейчас такое?
Не говоря уж о «Разрушителе». Инга остановилась рядом с металлической громадой, в очередной раз невольно залюбовавшись.
– Да уж… – Серый остановился рядом. – В первый раз мне не хочется спорить с тобой, майор. Нам он наверняка потребуется. Да и просто красиво, прямо мальчишеская мечта.

* * *

Самарская обл., крепость Кинель (координаты: 53  °14  '00  ''с. ш., 50  °37  '00  ''в. д .), 2033 г. от РХ  

– Дарья, значит… – Морхольд хлебал наваристый бульон с лохмотьями капусты, картошки и какой-то травы. От мятой алюминиевой плошки густо парило сытным запахом. – Ясно.
Девушка кивнула, завороженно глядя на мерно поднимающуюся и двигающуюся назад ложку. Морхольд покосился на нее, зачмокал еще вкуснее. Отломил горбушку от буханки, лежащей на столе, понюхал. Хлеб на хмелю, драгоценнейшая штука, в Кинеле стоила пяток патронов, но отказать себе в таком счастье сталкер не смог.
Спору нет, обходиться без хлеба давненько стало не просто привычно, а… обыденно. Ну, нет его, так нет. Нет горячего, с пылу с жару, съедим стародавние галеты из запасов Госрезерва. Пахнут плесенью? Ой, какие мы нежные, не хочешь, не ешь. Нет галет? Найдем сухари. Хотя сухари Морхольд жаловал не особо. Если с чаем из запаренного шиповника, да хоть размоченные в воде, так еще ничего, сойдет.
Причина нелюбви, вот незадача, была самая простецкая – зубы. Стоматологов и дантистов в Кинеле немало, но методам их Морхольд доверял не особо. Особенно зная о сроках действия анальгетиков, что сам таскал и продавал то в «Белый клык» Фимы Яцеховского, то в «Small Dent» Зазы Цицишвили. Терпеть боль, сидя в кресле и раззявив рот, Морхольду не нравилось. Мосты, поставленные хрупкой и милой Ириной Петровной прямо перед самой Войной, пока держались. Но будить лихо, пока оно тихо, не следовало.
А у девчонки-то, пригляделся Морхольд, прямо чистая металлокерамика. Ровные, белые, молочно-матовые… хотя нет. На верхнем правом клыке даже при плохом освещении забегаловки-«рыгаловки» хорошо заметен скол. Но ей-то, скорее всего, сейчас на это глубоко наплевать. Вон как взглядом провожает каждую ложку. Морхольд вздохнул.
– Эй, человек!
Человек, юркий и смазливый, с завидным чубом, возник тут же, перебросил полотенце через руку и весь выгнулся, показывая свое полнейшее внимание к такому уважаемому гостю, как сталкер Морхольд.
– Так, мил друг, – Морхольд усмехнулся, – давай-ка сообрази девушке супчику, да с потрошками, эге? И чего-нибудь еще, основательнее. Мяско есть, с овощами? Свининка с грибами? От, умничка, давай, неси.
Он повернулся к Дарье.
– Совсем на мели?
– Да. – Даша поежилась, плотнее запахнув куртку. В «рыгаловке» стояла духота, от двух раскалившихся печек шел жар, а она куталась в одежду… – Последние несколько дней совсем.
– Так. – Морхольд дохлебал свой суп. Отодвинул, сыто рыгнув, откинулся на спинку стула. Стул жалобно скрипнул. – Ты сейчас давай, ешь, а я пока буду спрашивать. Не против?
Дарья помотала головой, уставившись на плавно плывущего официанта, бережно несущего на обшарпанном подносе тарелку с похлебкой.
– Вот-с, как заказывали! – ласково протянул чубатый, осторожно ставя на стол поднос. – Расстарался, не просто супчик, а с потрошками, с гущей.
Дарья сглотнула, робко потянув из кармана помутневшую мельхиоровую ложку. Варево парило, било в голодный нос запахами разваренного до мельчайших волокон мяса, требухи, взвеси из еще молодой картошки, чеснока и еще чего-то. Морхольд пододвинул к ней оставшийся хлеб.
– Давай, рубай, – и повернулся к официанту. Тот, чертяка въедливый, уже уплывая в сторону кухни, тут же развернулся на каблуках справных невысоких сапожек. – С мясом не торопись, пусть прожарят как следует. Гельминтов еще не хватало у вас подцепить.
Официант всплеснул руками, поцокав языком и всем видом показав свое огорчение от такого предположения: мол, как так, с чего бы, да и просто ах! Морхольд только хрюкнул и достал кисет с табаком – уж во что-во что, а в отсутствие глистов в местной свинине он не верил.
Дарья, стараясь не торопиться, глотала обжигающий суп. Сдерживаться сил уже не было, и ложка начала ударять по бортику плошки все быстрее. Сталкер вздохнул, глядя на нее, и занялся набивкой трубки. Желтоватые пальцы быстро и уверенно делали необходимое.
Табачок он прикупил еще вчера, зайдя по дороге к гостинице в знакомую лавку. Жителям Кинеля повезло с самого начала великой Срани, последовавшей за Войной: прямо под боком, всего в паре километров, жил да был себе целый сельскохозяйственный институт. Да не просто с наглядными пособиями, а со своими учебными делянками, садами с огородами, коровниками, свинарниками и курятниками, полями и прочими сокровищам аграрного назначения. Даже если жители Усть-Кинельского, где и находился «сельхознавоз», захотели бы возмутиться, то вряд ли что из этого вышло бы – силы явно выходили неравными.
Так вот и вышло, что сейчас Морхольд мог набивать свою старенькую подружку, темно-вишневую, привезенную ажно из самой Шотландии, если верить бумажонке, лежавшей в найденной коробке. И набивать не сушеными березовыми или кленовыми листьями напополам с полынью или еще какой-то травой-лебедой, не-не. Благодаря давнему умному ходу первых жителей крепости на железной дороге сталкер мог в полной мере насладиться самым настоящим душистым табаком.
Сидящие рядом, за соседним столом, крепкие ребята-«челноки» покосились на него неодобрительно. Морхольд выпятил подбородок с короткой бородкой и поиграл желваками. «Челноки» покосились еще несколько раз и вернулись к распиванию чего-то явно хмельного, судя по запаху и мутному цвету – браге.
– Ты ешь давай, ешь… – Дарья кивнула и застучала ложкой еще сильнее. – Так, милая моя, мы с тобой, несомненно, познакомились. Только вот очень многое так и не прояснили. Так?
– Угу, я… – Девушка попыталась одновременно проглотить и ответить. Получилось неприглядно, Дарья закашлялась.
– Тебя никогда не учили что перебивать старших не очень хорошо, э? – сталкер усмехнулся. – Да и помереть же так можно. Вот только представь, взяла такая, решила потрындеть, и подавилась… ну, скажем, незамеченным хрящиком. Фу, мерзость-то какая, хрящом какой-то неведомой крысы взять и подавиться. И никого вокруг нет, кто смог бы помочь, к примеру, трахеотомию сделать, ай-ай. И некрасиво так кони двинуть, и глупо, а?
Дарья заглянула в собственную, практически пустую, плошку. Ложкой поковырялась в гуще, явно оставленной напоследок, большущие глаза моргнули, недоуменно и обиженно уставившись на мужчину.
– Почему крысы?
– Полагаешь, куренок? – Морхольд подвинул плошку к себе, принюхался. – Да черт его знает. Ты и порося своего, с шампиньонами, что вон уже несут, проверь. Мало ли, вдруг он не так давно гавкал?
Официант, поменявший тарелки, неодобрительно покосился на него и даже набрал воздуха, явно собираясь ответить. Морхольд незаметно подмигнул, разом заставив прощелыгу успокоиться. Девушка вздохнула, глядя на бурые кусочки тушеного мяса, плавающие в густой и горячей слизи подливы. Потом снова подняла глаза, серые, с искрами бирюзы, на сталкера.
– А? – Морхольд чиркнул толстой спичкой об молнию куртки. Зачмокал, раскуривая трубку. – Что-то хотела спросить?
– Что такое шампиньоны?
– М-да… – Морхольд откинул полу куртки и, со стуком и легким лязгом, бросил на стол свой тесак. «Челнок», все-таки было вставший, как ни странно, тут же сел. – Грибы такие, вроде как даже и вкусные.
– Почему вроде? – Дарья улыбнулась, решившись съесть первую ложку жаркого.
– Да не ел никогда. Отравился в детстве, теперь на дух не переношу. Еле сижу вот, глядя, как ты их трескаешь.
Дарья кивнула и замолчала.
– Правильно. – Морхольд благодарно кивнул официанту, незаметно принесшему две кружки с потрескавшейся эмалью. – Травничка попей, не чай, конечно, но уж что есть. Ты прачкой, что ли, работала?
Дарья снова поперхнулась.
– Надо же. – Морхольд глубоко затянулся, окутавшись дымом. – Как мне в голову залезать, так все хорошо, а кому другому, так ни-ни просто. Про Шерлока Холмса и метод дедукции, полагаю, ты не слышала? М-да, кто бы сомневался. Пальцы, девочка моя, да и все кисти, вместе с запястьями в цыпках, потрескавшиеся, морщины чуть белые. Разве что ты недели две как не работаешь, вот кожа и становится нормальной. Так?
Дарья уже привычно мотнула головой вниз и вверх. Волосы, пусть и изрядно засаленные, на миг блеснули золотом.
– Угу, – сталкер ткнул чубуком в куртку девушки. – Самая обычная штормовка, согласишься со мной? Но новая, надеванная от силы с месяц. О чем это говорит?
– О чем? – Дарья даже чуть приоткрыла рот, ловя слова сталкера.
– О чем, о чем… Работала ты не в городской прачечной, там одежду не выдают. Такие вот штормовки, характерного светлого оттенка, притащили железнодорожники, с полгода назад, откуда-то со складов в стороне Отрадного. Там еще много другого шмотья нашлось, весьма даже неплохого. Сам пару кальсон теплых сменял, помнится.
– И? – Дарья даже заерзала по скамье.
– И… – Морхольд достал из подсумка, притянутого ремнем к левому бедру, точило. Начал неторопливо точить тесак. Вокруг оглядывались, но молчали. – И, значит, становится ясно, чего ты так давно не работаешь, и почему есть хочешь, и почему такая грязная.
Он потрогал лезвие пальцем, одобрительно лизнул порез, тут же засочившийся кровью.
– Штормовки эти стоят патронов пятьдесят. Откуда они у одинокой, и, вдобавок, слегка малахольной прачки вроде тебя, а? Вот и я думаю, что ниоткуда. Да ты не ерзай, не надувай губ и не злись. Правду, девочка, порой следует принимать в любом виде. Одежонку тебе выдали после испытательного месяца в прачечной у Сашки Клеща, сына кого? Правильно, Клеща старшего, барыги и известного филантропа… в смысле, что определение «филантроп» в его случае пишется исключительно в кавычках. И…
Трубка потухла, забытая хозяином. Морхольд сплюнул и начал раскуривать. Дарья насупила брови, глядя на него. Сталкер молча смотрел на девушку, стараясь спрятать усмешку.
Что бы там ни происходило в его голове из-за нее, но она ему чем-то нравилась. Нет, видов на нее у Морхольда не возникало, слишком уж та оказалась молода. Не то чтобы сталкер сомневался в самом себе (он справедливо полагал, что для такой замухрышки покровительство взрослого и серьезного человека окажется нужным), нет. Просто свои требования к противоположному полу пришлось сформировать за последние десять лет совершенно ясно и окончательно.
Уж точно постарше двадцати пяти и, желательно, не обремененная семьей в виде малолетних спиногрызов с очаровательными глазенками и обосранными штанишками, равно как и заложенными с самого детства «правильными» жизненными принципами. И все, что требовалось ему, приходя с рейдов по мертвым и только-только начавшим приходить в себя землям, – это самые простые радости. Чистая теплая постель, еда, порой выпить, ну и, само собой, устроенная и постоянная личная жизнь. И чтоб без последствий – лечить заболевания, подаренные богиней любви Венерой-Афродитой, сейчас выходило не только непросто, но еще и очень накладно.
А эта вот, тощенькая секильда, только что поевшая за его, Морхольда, счет? Свяжись с такой, много ли хорошего ждет? Да куда там, ну его. Вроде бы вокруг не просто все плохо, вокруг царит просто-напросто адский чад кутежа с конями и псевдо-птеродактилями, и что? А ничего, один черт, хватает особ, желающих романтики и поклонения. Хотя (тут Морхольд и спорить не хотел) от возраста мало что зависело: хватало таких не только среди ровесниц девушки Дарьи, но и среди куда как более великовозрастных дур. Эт точно.
Хотя… ох уж эти глаза. Сталкер хмыкнул, понимая – стоит уже закончить излагать свои выводы и не разводить драматизм. А то, глядишь, от натуги еще чего с ней случиться, так гипнотизировать-то.
– Ай, ну тебя. В общем, милашка-очаровашка, все проще простого. Прачечная принадлежит Сашке, являющему собой совершенно охамевшего упыря, задаваку и мачо. Что такое мачо? Эм… Ну, как тебе объяснить. Эй, земляк!
Давешний «челнок» повернулся сразу, ничем не показывая недовольства от такой наглости.
– Я тебя знаю откуда-то, не? Лицо знакомое больно.
Торговец вздрогнул, чуть побелев.
– Не, мы не знакомы.
– Точно?
– Да-да.
– Ну, извиняй, видать, ошибся.
Дарья непонимающе уставилась на него.
– Что это было?
– Демонстрация мачизма во всей его неблаговидной красе. – Морхольд вернулся к заточке тесака.
– Ты себя считаешь этим самым… мачо?
– Упаси меня Господь Бог, Аллах милосердный, Яхве и все реинкарнации Будды от такого. – Морхольд хмыкнул. – Если ты не обратила внимания, не так давно именно этот парень вел себя как самый главный петух в курятнике. Вот именно то поведение и есть мачизм.
– Ну-ну, – Дарья недоверчиво покрутила головой, – мне показалось, что наоборот.
– Да? – Морхольд поскреб подбородок. – Однако, незадача. Ну да и ладно. Так вот, Дарьюшка, речь-то о чем. Какие нравы у Сашки в хозяйстве, всем известно. Вроде бы как и не особо оно хорошо, что, если понравилась какая девка, так раз ее и кверху задницей-то… но так ведь? Так-так. Сашка-то, вот какое дело, столько пользы приносит городу, и папа его тоже, верно? И тут, о как, появляется в этом самом гнезде барства и самодурства девушка Даша, вся из себя милая и симпатичненькая. Сперва-то хоть галантно подкатывал?
– А? – Дарья непонимающе уставилась на него.
– Тьфу ты… подарки дарил?
– Да, – Даша отхлебнула из кружки. Кипяток, сдобренный шиповником, душицей и медом, пробрал сразу. На лбу появилась испарина, блестящая в свете коптилок и свечей. – Один раз отрез фланельки принес. Я ее отдала Лене, у нее дома двое маленьких.
– Угу… а потом, так нежданно-негаданно, в углу зажал.
– Почему неж… неожиданно? – Дарья улыбнулась. Хищно, странновато для своего, все еще по-детски мягкого лица. – Весьма даже ожиданно.
– Молодежь… – Морхольд выбил пепел прямо в плошку. А сплюнул на пол. – Все время забываю про ваши нравы современные. И?
– Я ему вальком челюсть сломала.
– Умница девочка. И ничего умнее не придумала, как прятаться здесь же, в городе?
Даша подняла на него глаза. Бирюза пропала, уступив место серой осенней хмари.
– Я боюсь выходить за укрепления. Мне некуда идти, но и здесь оставаться нельзя. Я нашла тебя, позвала, сама не знаю, как. Здесь страшно. Очень страшно.
Морхольд не успел спросить – почему?
– Вот она! – радостно заорал кто-то от самого входа в «рыгаловку». – Говофил фе, найдем. Лекфандр Лекфеич, вон сидит шалава. Ща я ее…
Даша затравленно оглянулась. Двое невысоких и крепких ребят, довольно улыбаясь, шли к ним. В двери, закрыв просвет, появилось еще несколько человек.
– Говорил, надо подождать, сама выберется, как жрать захочет, – первый, с мелкими шрамами, явно от когтей, осклабился. Морхольд почувствовал запах гнилых зубов, поморщился. – От подстилка дешевая… нашла себе ханыгу какого-то, тварь. Эй, ты, мразота, вставай, щас мы тебя мала-мала убивать будем, за Александра Алексеевича-то.
«Шестерка», по давнишнему обычаю своих коллег, суетился и доказывал собственную нужность. Сам Сашка Клещ, красиво именуемый Александром Алексеевичем, уже оказался у стола. Обычный парень, лет на семь старше Дарьи, встал за ней. Челюсть еще поддерживала плотная повязка, опухоль спала, но он еще ни разу не брился. Отросшая светлая бороденка смешно топорщилась, но вот кривившиеся губы ее хозяина как-то отбивали желание улыбаться. «Челноки», не так давно грозно косящиеся на Морхольда, замолчали, завороженно ожидая чего-то.
– Дарьюшка… – Морхольд улыбнулся. – Помнишь, что я говорил тебе про мачизм?
– Д-д-д-а… – серая хмарь в глазах совсем побелела, уступая место блеклому страху. – Помню.
– Ну, так вот, милая, вот это и есть его яркое проявление. В смысле, я говорю именно про вот этого молодого человека, все еще носящего поддерживающую повязку. К слову, моя дорогая, именно она свидетельствует о слабом ударе. А еще вальком, говоришь.
Клещ вытаращился на него. Кивнул четверке подручных, раздувая ноздри и наливаясь дурной краской.
– Сучку – ко мне в дом. А этого… уройте, нахрен.
«Челноки» зашевелились, зашоркали отодвигаемыми в сторону стульями и скамьями. Дарья, уставившись на сталкера, сжала пальцы на отворотах штормовки. Морхольд аккуратно положил трубку на стол и побарабанил пальцами по столу, совсем рядом с выложенным тесаком. «Шестерки» Клеща дружно ухмыльнулись, разом двинувшись вперед. Первый, воняющий гнилью, осклабился еще шире, зашелестела цепь с грузилом. Второй, шепелявящий, щелкнул солидных размеров «выкидухой». Чуть более громкое «чпок» последовало тут же, сменившись грохотом «шестерки», от боли и неожиданности рухнувшего на пол. Начавшийся было крик, прервал сам Клещ, наступив подручному на лицо.
Морхольд не пожалел молодость, дальнейшую жизнь и все остальное, должное идти у гнилозубого «как у людей» – останется калекой, так туда и дорога. Пороховая резь начала рассеиваться, смешиваясь с табачным дымом, пригоревшим жиром с кухни, духовитым потом от «челноков» и другими, не такими сильными запахами. Кровь из простреленного колена не хлестала тонкими сильными струйками, а ровно и спокойно просачивалась на пол. Развороченное мясо, белеющие осколки кости, брызнувшие во все стороны… И небольшой аккуратный пистолет, непривычно толстый, удобно устроившийся в левой ладони Морхольда.
– Да вы отойдите, ребят… – ствол качнулся влево, прижимая оторопевших людей к стене. – Не маячьте. Дашенька, а ну-ка, пересядь ко мне сюда.
И похлопал свободной рукой по своей скамье.
– Ты знаешь, кто я такой? – негромко спросил Сашка Клещ.
– Да. – Морхольд кивнул. – А ты меня знаешь?
– Должен?
– Не обязательно. Меня зовут Морхольд.
Лицо одного из «шестерок» явственно и страдальчески перекосило. Клещ посмотрел на него, уставился на сталкера.
– Я слышал про тебя.
– Это так радует, юноша, просто безгранично. Так вот… – Морхольд отпил остывший сбор из кружки. – Сдается мне, господа, что сейчас вы немного ошиблись. Ну, либо поторопились.
– Это почему? – Клещ явно не хотел сдавать назад, теряя лицо. – Наше право…
– А, ну-ка, хавальник завали! – Морхольд улыбнулся. Так, что еще один из прижавшихся к стенке совсем молодых парней побелел. – Право у него… Хотя что это я, давай, проясни мне, что у тебя за право.
Клещ покосился на стул, кем-то опрокинутый.
– Садись, садись. В ногах правды нет. – Морхольд не убирал пистолет. – Давайте, юноша, вещайте. И помните о том, господа, что есть такая наука, как физиогномика.
– Чего?
– Рассказывай, ушлепок, на что ты право имеешь. В чем, так сказать, правда, брат?
Клещ дернул подбородком, аккуратно присев.
– Да не брат ты мне.
– Вот в этом месте стоило бы прибавить про черножопую гниду, но с фольклором ты явно не знаком. Ну да и ладно. Итак?
– Она сломала мне челюсть. – Клещ насупился. Странноватый и опасный тип наверняка раздражал парня. Имеющихся же у Морхольда слухов, рассказов и просто ненароком услышанных сплетен хватало для понимания: Клещ опасен. Да, несомненно, папка молодого хищника поддержит сынишку всегда и во всем, но и сам отпрыск купчины наверняка мог многое. Не то сейчас время, чтобы за батиной спиной прятаться.
– И? – Морхольд удивился. – Что дальше-то?
– Она. Мне. Сломала. Челюсть! – Клещ прищурился. «Шестерки» вернулись к нормальному цвету лиц и потихоньку отлипали от стен. Морхольд покосился на них и поиграл желваками. Те вжались обратно. Хотя, скорее всего, дело было не в садистском выражении лица сталкера, а все в том же упрямо смотрящем на них ПС.
– Давай-ка разберемся. – Морхольд вернулся к прерванному разговору. – Девушка сломала тебе челюсть, так?
– Да.
– За то, что ты ее хотел тупо отодрать, так?
– Да. – Клещ насупился, сам поиграл желваками. – И что?
– И что… Ты видел головы возле администрации? – Морхольд наклонил голову набок, кивнул девочке на свою трубку и кисет. Та неумело начала набивать чашечку, заметно волнуясь, просыпая недешевую труху. – Видел?
– Да.
– Вот ты лаконичный-то, а? Подожди-ка. Ты вон, пальцем, что ли, утрамбуй… вот-вот, именно что надо. Ага, давай сюда. Тепефф разофги спичку и дай пфикуить. Так…
Сталкер окутался дымом, прищурился.
– О чем мы с тобой там разговаривали? Точно, про головы. За эти самые доказательства моей работы мне еще и заплатили, представляешь? У меня, Саша, есть работа, даже не так, не поверишь, но у меня есть любимое дело. Страх как, понимаешь ли, люблю убивать всяких там упырей. Да и просто, прикинь, мне нравится мое хобби. Обожаю, представь себе, сгоревший порох, паленое мясо и волосы. А уж как мне по душе свежий запах напалма с утра, мм-м, сказка просто.
– И? – Клещ заметно нервничал. Глядел на сталкера, раздувающего ноздри, блестевшими глазами и нервничал.
– Те ребята получили по заслугам. Причины, как сам знаешь, разные: грабежи с убийствами, нападения на караваны и путников, на территории Кинеля по окраинам. И за изнасилования тоже. Понимаешь меня, хорошо слышишь?
– Да.
– Да… – Морхольд покачал головой. Движение Дарья не успела и заметить. Тесак, только что лежавший на столешнице, метнулся вперед, рубанул, казалось, прямо по лицу Клеща. И с хрустом врубился в доски, еле заметно вибрируя в вязкой древесине. – Вот этим самым мачетом я отрубил им их поганые головы. Хотя сперва, с а-а-а-громным удовольствием отсек кое-чего другое. Повязка? Ну, тебе она все равно уже не нужна.
Клещ сглотнул, провел по щеке, посмотрел на кровь, потекшую из разреза.
– Ненавижу, когда кто-то приходует девок, козел. Это моя прерогатива, ясно тебе?
– Да, – страх перед смертью, чуть коснувшейся его, мелькнул в глазах Клеща почти сразу, но сейчас виднелся особенно сильно. Лоб заблестел мелкими капельками пота, резко и неприятно запахло мочой.
– Обоссался что ли? – Морхольд погрыз чубук. – Ай, какие мы впечатлительные. Вали отсюда, упыренок, и кодлу прихвати. Это моя девка, и если надо, я тебя на куски за нее порежу. Усек?
– Усек.
– Есть претензии?
– А?!
– Что за народ тупой пошел, а?! Говорю тебе русским языком, дубина ты стоеросовая, имеешь, чего мне предъявить, или как?
– Нет, не имею. – Клещ неожиданно и сильно побледнел. – Совершенно ничего.
– Эй, жоподуи! – Морхольд повернулся к «челнокам». – Все все слышали? Молодцы. Хозяин, ты слышал? Все, Алехандро, Лешкин сын, катись отсюда нахер.
«Шестерки», во главе с хозяином, выкатились быстро. Напоследок сбили с ног заходящего в «рыгаловку» патрульного и пару табуреток. Морхольд усмехнулся и повернулся к девушке.
– Поговорили, называется. Ты это, милая, расскажешь, как мне в голову залезала, а?
Дарья кивнула. Посмотрела на него и просто кивнула.

Глава 3
Кошмар наяву

Башкортостан, Чишмы (координаты: 54  °35  '38  ''с. ш., 55  °23  '42  ''в. д .), 2033 г. т РХ  

Азамат спустился к неприметной со стороны темной выемке в холме по-над берегом. Шел очень осторожно, стараясь не задеть ничего лишнего. Говна под ногами хватало, и ладно бы, если только именно помета, веток, сухой травы и комков грязи. Как местные проглядели само место, он не понимал – под подошвами хрустели осколки костей, обломки костей и сами кости. Понятно, что далеко не все человеческие: птичьи, мелкие и полые, каких-то зверьков, более крупные, явно от животин крупнее зайца или даже местного огромного кроля.
Саблезуба пришлось приматывать веревкой к дереву, друг рвался идти с ним. Автомат он не взял, не доверяя чужому оружию, решил обойтись приобретенной у Палыча рогатиной. Да и опасно стрелять, если есть шанс на то, что дочка Мишки жива. Как ее… Леночка, да, точно. Он и видел-то ее один раз, только-только начавшую подниматься на ручках и держать головку. Маленькое и смешное существо, к своей беде покрытое легким золотистым пухом.
Так что обрез, снаряженный картечью, Азамат держал под рукой, но пользоваться им стоило в самом крайнем случае. А уж работать чем-то длинным, с острым наконечником его научили там же, где пришлось подружиться с Мишкой. Боеприпасы власти Новой Уфы экономили, благо хороших инструкторов по рукопашному бою удалось найти в достатке среди бывших военных Второй армии.
«Рогатина, вот такие дела», – Азамат внутренне усмехнулся. Если дело дойдет до мечей с топорами, станет еще веселее. Но пока им всем еще хватает пороха со свинцом, и, значит, люди пока сильны. Но вот именно сейчас… именно сейчас придется пустить в ход давно забытое, казалось бы, оружие.
Кто смог отковать наконечник, Палыч не сказал, лишь улыбнулся в усы, и все. Ясное дело, если где появился по-настоящему хороший кузнец, то стоит молчать. Умелые ремесленники сейчас на вес золота, за них держатся и готовы пойти на многое, лишь бы человек остался на своем месте. Но мастер явно «золотые руки» – длинное листовидное перо поблескивало острыми гранями, плавно спускаясь к перекладине у рожна. Короткое древко сделал уже сам Палыч, следуя указаниям Азамата.
С водяными мутантами и их слугами Пуля уже сталкивался два раза, и оба на берегах Белой. Тогда он еще состоял на службе. Память про первую пещеру-грот, ставшую логовом родственникам местной твари, носил с собой постоянно. Три глубоких рваных шрама, от левого плеча идущих вниз. Тогда опасаться за чью-то жизнь не стоило, и Азамат был не один. Но в тесной подземной кишке, с низким потолком, одинаково плохо получалось делать две вещи: выживать и разворачиваться. Опыт запомнился, и оскепище, древко оружия, сейчас не превышало метра с небольшим.
Азамат остановился перед провалом входа. Втянул сырой воздух, ловя подозрительные запахи. Слуги навьи, люди, на свою беду попавшие в плен к мутанту, долго не жили. И вонь умирающего тела выдавала их с головой. А как еще, если жить в волглой норе, наполненной испарениями, идущими от заболоченной старицы? Не обращать внимания на раны и содранную сучьями, камнями и чем-то еще кожу и саму плоть? Водяные использовали пленников, заставляя их служить до того самого момента, когда от живого организма практически ничего не оставалось. А есть падаль… для них привычно.
Так, ну вот он и на месте. Сюрприз для навьи сейчас должен занять указанные места. И это тоже причина его одиночества – кто-то должен стоять снаружи и ждать. Даже если дело пойдет не так, как задумано, и он погибнет, навья все равно первым делом постарается удрать. Кто-то же должен ее встретить?
«Химза», новенькая, купленная на рынке в Новой Уфе, пришлась впору. Лезть к мутанту, постоянно живущему среди воды, в обычной одежде – настоящая глупость. У навьи есть четыре щупальца с острыми шипами, ими мутант пробивает кожу, впрыскивая свой яд. Один укол, паралич, и все, ты в ее власти. Полный контроль над человеком, полное владение его разумом. Но и кроме них имелись сюрпризы: слизь, выделяемая железами, порой незаметна, она слабее концентрата, ждущего своего часа в шипах, но даже ее, смешанной с капельками воды в воздухе и на стенах, хватит, чтобы свалить одного-единственного храброго дурака, решившегося залезть в берлогу. Так что «химза» сейчас не повредит. Да, жарко, да, неудобно, но лучше выйти из норы насквозь мокрым от собственного пота, чем остаться внутри.
Очки он снял уже перед тем как войти, и глаза даже не резануло. Тучи, с самого утра обложившие небо, оказались только кстати. Респиратор плотно прилег к коже. Толстая маска из той же резины, с прозрачным пластиком, закрыла глаза. Пояс, чехол для обреза, нож сзади, топорик слева. Ничего не забыл? Азамат усмехнулся, цепляя подсумок и заранее его открывая. Мысль пришла в голову уже вечером, и вряд ли она оказалась глупой. Сырость только поможет светло-желтому порошку сделать свое дело быстрее. Маленький сюрприз для шатающихся по поверхности и пока еще живых слуг мутанта, а возможно, и для нее самой. Или для него, кто знает.
– Бисмиллахи-р-рахман-и-р-рахим… – Азамат поднял рогатину, отодвигая в сторону густой бурый ковер, закрывающий вход. И вошел.
Глаза привыкли сразу. Метнувшийся к нему темный силуэт встретил взмах левой ладони, бросившей полную горсть негашеной извести. Слуга навьи захлюпал, схватился за лицо, обжигаемое сразу же начавшейся реакцией. Пуля не стал его мучать, ударил самым концом рожна, вспарывая глотку, отпуская на волю несчастного человека. Со вторым оказалось сложнее.
Известь взлетела в воздух, кажущийся ощутимо плотным и сырым. Сам Азамат, получив сразу два удара, отлетел, приложившись хребтом о влажно чавкнувшую стенку. Чтобы не кувыркнуться дальше, проехавшись по скользкой глине с сочащимися каплями, уперся концом древка назад. Существо, не так давно бывшее человеком, прыгнуло на Пулю, стараясь ударить чем-то в правой руке, – и само напоролось на выставленное жало рогатины.
Металл вошел глубоко, хрустнули ребра, безжалостно ломаемые их хозяином, старательно рвущимся к опасности. Азамат ударил ногой, чуть не проехав по хлюпающей грязи, постарался отбросить его подальше. Не успел.
Что происходило с людьми, попадающими в плен к навье, Пуля не знал. Ему довелось видеть всего лишь раз сам миг подчинения, когда откуда-то из-за спины, выстреливая живыми сучьями, распрямляясь в хлестком ударе, вперед вылетали щупальца. Когда острые темные шипы, чуть изогнутые, блестящие от светлой густой слизи пробили плотный бушлат, вошли, с жутким чмокающим звуком, в тело. Когда человек выгнувшись совершенно немыслимым способом, невероятно изогнувшись назад, разом белея, хватал широко раскрытым ртом воздух. Что происходило потом? Он не знал.

* * *

Тогда, на бывшей лодочной станции, навья схватила Рамиля. Они шли вдоль мостков, осторожно, осматривая каждый метр. Как выдержали доски, уложенные на коричневых, покрытых пятнами грибка, трубах и швеллерах? Они не знали, они просто шли вперед, высматривая хотя бы что-то целое.
Три человека, с тремя АК-74, с полными магазинами. Самих лодок почти не осталось – железо прогнило, пластик вспучился и пошел волной, от дерева осталась только труха. Одинокий катер, наверняка дорогой, торчал самым последним, с лохмотьями серой паутины, бывшими двадцать лет назад краской или каким-то покрытием. Черная вода, покрытая мусором, листвой, ветками и стволами. На гладкой поверхности, лениво и отчасти величаво, колыхался и не тонул труп какой-то большущей птицы, вернее, крыложора. Тишина стояла мертвая, давящая и опасная. Они прошли до конца пристани, развернулись, собираясь вернуться к отряду.
Азамата отбросило в сторону, приложив по голове. Мимо пролетел кусок доски, черный снизу, с какими-то прилипшими слизняками и разлетающимися в сторону многоножками. Одна, никак не короче большого пальца, приземлилась прямо на маску Азамата. Задрыгала лапками, побежала куда-то, по пути чуть не забравшись за воротник.
Пуля встал на колени, чувствуя горячую боль в затылке, поднял автомат. Олега, третьего в тройке, он не увидел. По воде, матово поблескивая, расползалось пятно. Что-то, белея, всплыло из глубины, странно прозрачное, покрытое быстро сбегающими красными потеками. В голове звенело, сдержаться Пуля не смог, особенно после рыжих кусков, выплывших из надрыва в лопнувшей кишке – морковь, потушенную с крупными кусками мяса, они ели недавно.
Стрелять и одновременно блевать ему больше не доводилось. Да и страха, хотя бы относительно равного тому, Пуля не помнил. Рамиль, оставшийся на дальнем конце мостка, пострадал больше. Обломок прошелся напарнику по лицу, содрав кожу и чуть не вскрыв артерию на шее. Заляпанный кровью, пошатывающийся, он двинулся к Азамату. Черная гладь, только успокоившаяся, взорвалась, выпустив длинное поблескивающее тело. В голове звенело, и пули ушли в пустоту, а потом водяной оказался прямо за Рамилем, и Азамат отпустил спусковую скобу. Выплюнул остатки обеда и постарался отползти в сторону приближающихся криков остальных из отряда. Рамиль не успел сделать ничего.
Взрослый водяной мутант возвышался над ним на голову, а в Рамиле были все метр восемьдесят. Азамат не успел разглядеть что-то хорошо, лишь темную кожу и странно менявшееся тело, перетекающее крупными желваками взад и вперед. Успел заметить мелькнувшие черные плети, впившиеся другу между ребер и чуть над пахом. По две с каждой стороны. Успел услышать влажный звук, когда их концы вошли внутрь тела. Успел услышать сдавленный хрип-стон, дикий и испуганный взгляд, идущий через Азамата куда-то вдаль. И все. Мутант ушел также быстро, как и пришел. Метнувшаяся смазанным движением тень, короткий всплеск, удар по воде чем-то вроде хвоста. И все. Рамиля на мостках не оказалось.

* * *

Наконечник вошел в тело слуги еще глубже. Тот раззявил рот, вопя и плюясь красной слюной. Азамат ударил ногой еще раз, всем телом, все же оскользнувшись и растягиваясь в жиже под ногами. Глаза уже привыкли, легких отсветов от хитро сплетенных гнилушек вполне хватало. Навью он пока так и не увидел.
Грязь залепила очки, попала под респиратор, вонючей патокой протекла между губами. Азамат ударил рогатиной, ориентируясь на шевеление. Острый стальной лист тут же нащупал податливое и мягкое, вспорол и остановился, хрустнув твердым. Слуга не шевелился.
– Твою ж мать… – Азамат встал. Ощутимо горели связки правой голени. Это плохо. Странно, но где же навья? Если ушла, то почему он не слышит сюрприза, заготовленного для нее?
Оперся на древко и шагнул вперед. Хорошо его приложил полуживой труп, до сих пор в глазах мелькают быстрые черные мушки, вот же зараза. Азамат остановился. Кольнуло дурное предчувствие, навалилось, заставляя прищуриться, оглядывая логово. Что? Что не так, ну?!
Легкий зеленоватый свет гнилушек ложился мягко, скрадывая самые темные места. Логово у навьи оказалось не таким уж и большим, но на удивление высоким. В углу, самом дальнем, чернело пятно выходного колодца. Туда эта тварь и должна была прыгнуть в самом начале. Слышал ли он всплеск? Азамат не мог вспомнить. Да и много ли услышишь в капюшоне «химзы»? Что еще? Небольшая кучка в углу – запас еды. Пятно чуть дальше – лежка. Рядом еще два. И еще одно виднелось у колодца. Еще одно. А раз так…
Пусть и высокая, но нора оставалось норой – темной пустотой под толстым слоем земли, замкнутым пространством, отражавшим любой звук. Приглушенный резиной рев, донесшийся от одной из движущихся теней, все же ударил разом, придавливая к полу. Чернота ожила, бросилась к нему, угловатая, жуткая в своей злости. Огромный кусок темноты, с торчащими в стороны странноватыми выступами, летящий к одинокому дураку стремительный снаряд, жаждущий его смерти. Третий слуга, самый сильный, и, судя по наростам на теле, самый старый. И опасный.
Жалеть картечь не стоило. Но Азамат не успел. Обрез уже прыгнул в руку, когда сверху пришелся сильный удар. Пришлось стрелять на авось, надеясь попасть и не думая о девочке, если она была здесь, конечно. Собственную жизнь Пуле никто бы не вернул.
Грохнуло хорошо, перебив так и не прекратившийся рев. Тварь, кряжистую, с бочковатой грудью, поросшую какими-то белесыми и острыми гребнями, отшвырнуло в сторону, но лишь на чуть-чуть.
Та с места, наплевав на ранения, прыгнула снова. Прыгнула, метя точно в шею Пули, широко раззявив рот и выставив руки, сжимающие что-то острое. Пришлось сжигать и второй патрон. Слугу ударило прямо в лицо, снеся половину головы, и Азамат замер, ловя пустоту логова, замер, отодвинув капюшон с левого, не сильно оглушенного, уха. И только из-за этого услышал всплеск.
Навья ждала. Терпеливо ждала конца боя. И это одновременно и плохо, и хорошо. Хорошо, потому что теперь понятно: она все же неопытная и не очень сильная, как и ее сородичи, встреченные им раньше. А плохо то, что если не сработает сюрприз и она вернется… Азамату придется иметь дело с осатаневшей от боли и страха тварью. Быстрой, хитрой, умеющей убивать прямо с рождения.
– Чтоб тебя… – он подобрал рогатину, торопливо смахнув грязь с древка. Скользить оно не должно, одна ошибка, одно неверное движение и все. Азамат оторвал кусок ткани от чего-то, напоминающего куртку, надетую на второго из убитых слуг. Скрутил петлей, присобачив к оскепищу и продев ее на ладонь. Шагнул вперед, на ходу решая вопрос о перезарядке. И не услышал, ощутил взрыв, пришедший через воду колодца. Саму берлогу ощутимо тряхнуло. Ясное дело, берег, а тут на тебе, гранаты рвутся.
Весь сюрприз состоял именно из них и мотка нейлоновой лески, найденной в закромах запасливого Ильяса. Его наемники, вооружившись кольями, сделали несколько растяжек там, где показал Азамат. Выход он обнаружил еще вчера, совершенно случайно, по выплывшему клоку волос с остатками кожи. Сейчас один из сюрпризов сработал. Палыч не подвел, обработав запал какой-то хитрой смолой, задержавшей воду. Вот только… какой урон нанесла одна-единственная граната РГД? В это самое время в дальнем углу кто-то всхлипнул.
Азамат вздрогнул, покосившись на звук. Успел заметить маленькую фигурку, когда колодец выпустил из себя хозяина логова. Хотя, как успел заметить и понять Азамат, все же хозяйку.

* * *

Рамиля они искали два дня. Но так и не нашли… в тот раз. Друг, переставший быть человеком, пришел сам, угодив в засаду. Хотя засаду Мишка, бывший командиром отряда, устанавливал не на него.
Иссиня-бледный и шатающийся, покрытый илом, Рамиль вышел к костру. Двинулся, тихо и хищно к спящей фигуре, вцепился в нее, рванул на себя голову. И обиженно, недоумевающе заскулил: жертва сама рассыпалась на несколько частей, превратившись в шлем, ржавую канистру и два бревна, найденных на берегу. Связать Рамиля так и не получилось, он умер от выстрела в голову. Спуск нажал Азамат, а потом долго сидел рядом с телом.
Навью, вернее, семью навьев, они нашли позже. Имя водяным дал Сергей Саныч, самый старый в отряде, разменявший пятый десяток. Сказал, мол, водились такие твари раньше, в сказках всяких. А теперь вот наяву появились.
Четверых существ, похожих на людей лишь отдаленно, отряд смог взять, лишь потеряв восемь своих. По два бойца на каждого странного мутанта, по два друга за жизнь темного, серовато-зеленого врага. Сам Азамат остался в живых лишь благодаря чуду и Мишке, успевшему достать АПС. Девятимиллиметровые заряды для Стечкина остановили вожака, оставив его практически без головы. Но и тогда сильное тело, менявшееся на глазах, все хотело добраться до Пули, сжимающего в трясущихся руках АК, ходивший ходуном. И люди смогли увидеть метаморфозы, подаренные водяным последствиями Войны.
– Ты смотри-ка… – Саныч ткнул «дульником» РПК в бедра лежащего тела. Те влажно и нехотя отлепились друг от друга, но через пару секунд вновь сомкнулись, слились практически воедино, не разомкнешь. – Вот ведь сукины сыны.
– И дочки. – Мишка смешно пошевелил своими рыжими усиками. – Это вот баба же?
– Ну, а кто еще-то? – Саныч брезгливо коснулся двух выпуклостей на груди. – Они ж тебе не тритоны какие-то, или там еще что-то такое, а люди, в своем не таком далеком прошлом. Детей вон, сразу видно, в пузе носят и рожают потом.
– А что это за клей такой? – Азамат оперся о влажную, потеющую мутной жижей стену. Ноги существа как сошлись вместе, так пока и не расходились. А лежало тело на стареньком пластиковом столе, с ножками, почти полностью утонувшими в мягком «полу» пещеры. – Хвост держать?
– Тоже мне, юный натуралист. – Саныч сплюнул и задымил «козьей ножкой». – А то не видно. Хотя… знаешь, спорт такой был, до Войны. Надевали люди на ноги один такой огромный ласт, ну, вроде хвоста, и плавали. А у этих вон, сам видишь, какие штуки по щиколоткам идут?
Азамат видел. Смотрел. Запоминал. У людей прибавилось врагов, а раз так, стоило узнать больше.
Отряд не забрал с собой тела. Разлагались водяные быстро, даже чересчур. Кое-что запомнили, Саныч даже записал и зарисовал. Командование похвалило и немного поощрило. А Азамат, потеряв товарища, возненавидел порождений Войны еще больше. И запомнил все увиденное.
«Навья» прицепилось сразу. Мутанты, обозванные Санычем, у такого крупного города, как Новая Уфа, старались не появляться, зато возле поселений поменьше их хватало. Оказалось, что это амфибии, для них родным домом стала вода, но и суша не казалась чем-то странным. Странная клейкая слизь, выделяемая в воде, намертво скрепляла ноги. Кожистые длинные лохмотья, росшие по щиколоткам и разлапистые широченные ступни, превращались в хвост. Да такой, что любо-дорого посмотреть… Если со стороны.
Когда навьи выходили на сушу, наплывы на теле, делавшие в воде его еще больше приспособленным к быстрым броскам за жертвами, разглаживались, теряли важность, ненужную на суше. Еще у них были щупальца, вернее, что-то, больше похожее на большие паучьи лапы, – самое главное оружие навьи, самая важная часть их образа жизни. Живой механизм, обеспечивающий их постоянными рабами из людей, попавших под воздействие впрыскиваемого вещества.
Все это Азамат запомнил надолго.

* * *

Когда пальцы ухватились за капсюль, по спине Пули пробежала холодная струйка. Ясное дело, что взмок он уже несколько раз и очень сильно, но сейчас пришлось ее почувствовать, как бы он ни хотел обратного, – патрон, зажатый в руке, оказался старым. Вместо твердого латунного цилиндра Азамат ощутил под пальцами чуть ребристую пластиковую рубашку одного из своих собственных старых патронов.
Навья попалась совсем молодая. Худенькая, не успевшая нарастить сильных мышц, очень гибкая. Она вылетела из колодца разом, темной молнией, молча. И с ходу атаковала, так же, как и любая из ее родственников. Взмыла под потолок, оттолкнувшись хвостом, выгнулась к Азамату.
Уже в полете слизь стала терять свою клейкость, превращая темный, блестящий от воды хвост в пару крепких и сильных ног. Осколки РГД прошлись по левой стороне навьи, раскромсав ей бок, темнеющий кровью, но ее это не останавливало, наоборот, лишь злило, прибавляя сил.
Азамат отреагировал автоматически, нажал на спуск. Картечь, попав в верхнюю часть груди и шею, решала бой в его сторону. Если бы не одно «но»: выстрела так и не произошло.
Белея светлеющим животом, навья ударила рукой, вооруженной немалыми когтями. Азамат отбился обрезом, неожиданно ставшим лишь обузой, перехватил удобнее рогатину. Силы водяной не занимать, ловкости тоже, но вот опыт-то на его стороне.
Концом древка ударил за колено, дернул на себя, подсекая навью. Ударил ногой, сильно, прямо между выпуклых грудок, отбросил к стенке. Успел услышать мокрые щелчки, успел заметить метнувшиеся к нему щупальца, почувствовал удары. В грудь, практически в подмышку и в бока. Услышал еле уловимый скрежет кости по металлу. Уставился в темные, но все же человеческие глаза водяной, даже через респиратор остро пахнущей чем-то резким, водой и остатками недавней еды.
– Так-то, сука! – Азамат хотел бы улыбнуться ей в лицо. Картинно, глупо, но улыбнуться. – Съела, тварь?!
Жилет, кожаный, с пластинами из титана и металлической сеткой внутри, он заказал в Деме давно. Тот частенько помогал, пригодился и в этот раз. Будь на месте навьи ее более взрослый сородич – кто знает, как все могло бы обернуться. Но вышло так, как вышло: шипы не справились с металлом, остановились, не добравшись до плоти человека.
Навьи были людьми. Не так уж давно, тут Азамат сразу же согласился со всеми доводами Саныча. Разве что двадцать лет послевоенной беды, разделяющие между собой Пулю и молоденькую хищницу, для обоих превратились в миллионы лет. Миллионы лет эволюции, пронесшихся за два десятка лет мгновенной вспышкой. Но страх и у нее, и у него остался одинаковым. Азамат ударил всем весом тела, напряжением всех мышц, сгустком своей личной злобы к твари, убившей его друга и супругу, подарившую Мишке ребенка. Ударил, видя все превращения навьи, уже ставшей больше похожей на человека. На женщину. Совсем молоденькую девушку.
Молочно-белая кожа, мгновенно ставшая такой из темно-зеленоватой. Высокая маленькая грудь и красивый живот, идеально сложенное тело, тонкое, с перекатывающимися мускулами. Так навьи и приманивали людей, встречая одиночек, зовя на помощь несколькими криками. И лишь потом вгоняли в тело шипы, впрыскивая несколько миллиграммов прозрачного вещества. И все. После этого человека больше не было, был лишь послушный раб, животное, выполняющее все требования хозяина.
Сейчас длинные, с несколькими суставами щупальца, так похожие на паучьи лапы, еще не обвисли вниз, безвольно и слабо. Навья стегала ими вокруг, как хлыстами, разбрасывая комья влажной глины, мох, наросты со стен. Кричала, широко раскрывая рыбий черный рот с острыми мелкими зубами. А прямо в глубокий пупок, на гладкую кожу паха, на вздувающиеся сильные мышцы бедер, брызгаясь и пенясь, текла струями темная кровь. Ее, навьи, кровь.
Азамат с силой провернул рогатину, вгоняя наконечник еще глубже, до крестовины, стараясь причинить как можно больше боли. Отошел назад, полюбовавшись на результат работы. Навья никак не хотела умирать, продолжала вопить и орать, пришпиленная к стенке. Азамат покосился в угол, где недавно плакали. Глазенки Леночки, забившейся в кучу плавника и тряпья, блеснули, и он успокоился. Девочке просто стало страшно, и немудрено.
Пуля наклонил голову, смотря на красивое лицо водной хищницы – даже с чернеющей щелью между узких губ навья оставалась все такой же привлекательной. Чертов природный камуфляж, чертова жизнь после чертовой Войны. Пуля не выдержал, снял респиратор, поднял маску на лоб. Раз уж маленькая девочка просидела здесь почти трое суток, так что станется с ним?
Навья прикрыла рот, следила за появившимся лицом врага, изредка издавая смешной хлюпающий звук.
– Лучше бы ты не появлялась на свет. – Пуля пошарил у пояса. В подсумке осталось еще немного извести. – Всем было бы лучше. Или хотя бы решила свить гнездо не в этом месте, чертова тупая дура.
Навья уставилась на него своими черными жемчужинами, облизнула губы быстрым языком, призывно и жадно. Азамат сплюнул, глядя на нее. Твари хотелось жить, инстинкты преобладали над остатками разума и навья, раздираемая болью в вспоротой груди, пыталась разбудить в нем обычного мужика. Гадство…
Известь, остатки, сохранившиеся на дне подсумка, густо легла ей на лицо и широкую рану. Крик навьи ушел в визг, достал до потолка, ударил по ушам. Водяная захлебывалась воплем, плакала, билась на острие рогатины, хлестала сама себя по лицу. Влажная кожа шипела, пузырилась бурой пеной, разъедаемая до кости.
Пуля наклонил голову, рассматривая дело своих рук, потянул с пояса топорик. Успела ли навья заметить отточенный металл? Азамата это не волновало.

Леночка всхлипывала, прижимаясь к плечу Азамата. Он закутал ее в рваное пальто, найденное в одной из захоронок пещеры. Оно, конечно, отсырело, но одежды у девочки не оставалось совершенно. Особенно после того, как Пуле пришлось ловить ее, и остатки платьица, зацепившись за торчащий из стены корень, разодрались к чертям собачьим.
Зря он все-таки снял маску с респиратором. Леночке хватало сил на бег, но сейчас она просто не шевелилась. Хотя, надо думать, дело в огромной усталости, голоде и смерти, так близко увиденной малышкой. А вот Азамата шатало. Шатало сильно, несколько раз бросило на неожиданно ожившие и прыгнувшие на него стенки. Глаза резало, они слезились. Но Пуля шел вперед, прижимая к себе маленькое теплое тельце. Девочка шумно, с хрипами, дышала, шмыгала носом, гоняя взад-вперед густющие сопли.
– Тихо тихо, малая. – Пуля как можно ласковее погладил мягкий затылочек. – Все хорошо, Лена… Леночка. Все теперь будет хорошо. Я не дам тебя никому в обиду.
После темноты даже серая хмарь вместо неба резанула белым и ослепляющим. Пуля сделал несколько шагов и почти рухнул на колени.
– Ильяс! – он положил обмякшую девочку на траву, и его тут же вывернуло наизнанку. Едкая рвота забила даже носоглотку, заставила дергаться в захлебывающем кашле. Голос еле пробивался через спазмы, слабый и хриплый. – Ильяс!
Зашуршали сухие стебли. Его услышали, к нему шли. Хотелось верить в какое-никакое, а благородство.
– Ба, а вот и наш герой! – голос показался очень знакомым. Навалившаяся чернота отгоняла рассудок куда-то вглубь, но Пуля хотел вспомнить его. – И даже с таким сюрпризом.
Перед глазами остановились чьи-то сапоги. Не ботинки, как у наемников Ильяса, не крепкие и яловые сапоги, как у их хозяина, не старые, вытертые, но крепкие кирзовые еще двух сельчан. Нет.
Через слезы, бежавшие сами по себе, Азамат уставился на блестящий начищенный хром, полированное зеркало и идеально справленное голенище. Он уже понял все, но верить не хотелось.
– Сам Пуля, от же, – командир санитарной группы зачистки, Наиль Хуснутдинов, ярый борец за чистоту человеческой крови, осторожничал. Стоял подальше, явно опасаясь полудохлого Азамата. – Герой, ну-ну. Сема, принимай девчонку, только сразу не убивай, сперва надо ее в лабораторию отвезти. Вдруг для опытов сгодиться.
Пуля всхлипнул. Злость, выпущенная со смертью навьи, возвращалась. Закручивалась ледяной спиралью, заставляя тело двигаться, рваться вперед, драться. Он привстал на колено, нашарил и потянул топорик.
– Да успокой ты его уже. – Наиль сплюнул. – Ишь, еле дышит, и все равно туда же. Осназ, пят’як, своих не бросает, ну-ну…
Удар был мастерский. Не расколовший ему череп, а пришедшийся сильно и вскользь. Азамат хрюкнул и провалился в темноту.

* * *

Оренбуржье, бывш. Донгузский полигон, Орден Возрождения (координаты засекречены), 2033 г. от РХ  

– Все сделано? – Инга прошлась вдоль кормы «Разрушителя». Стальная громадина тихо урчала двигателями. – Я вас спрашиваю.
– Все готово к отправке, майор, – старший техник тоскливо покосился на стек в ее руке. Майор, вышагивая вдоль танка, то и дело пощелкивала им по сапогу. – Системы работают в норме, неполадку устранили, запас хода тот, что вы нам поставили, боеприпасы загружены.
– Умница. – Войновская резко развернулась на каблуках, оказавшись с ним лицом к лицу. – Мог же раньше и сам?
Техник промолчал, виновато смотря на носки собственных ботинок. Войновская потрепала мужчину по плечу.
– Вы молодец. Сделали все необходимое для выполнения приказа. Вы же знаете, что от выполнения воли Мастера зависит наше будущее. Знаете?
– Да, майор, – в горле техника клокотало. – Конечно. Я и моя семья благодарны Ордену за возможность жить хорошо. Сделаем все возможное для него.
Инга кивнула. Бойцы ее группы уже строились, и следовало отправляться к ним. До выхода оставалось немного, и тратить время попусту не стоило. Из-за ремонта им все же придется начать путь днем, но это не страшно, для начала их провезут, и провезут немало. Жаль, что восстановленные железнодорожные пути протянулись не очень далеко, но отряд доберется до нужного места даже пешком, если того потребует задача. Где дозаправиться и передохнуть – майор уже определила.
Отряд, два взвода, выстроились перед машинами – пятьдесят человек, не включая саму Ингу Войновскую. Там, за гермоворотами, их ждут враги. Число врагов куда больше, чем ее ребят, но в этих майор уверена полностью.
Штурмовики и разведка. Бо́льшая часть родилась и выросла здесь, в Ордене, за прошедшие двадцать лет. Строй ее группы никогда не был монолитным, одинаковым по высоте, к чему так стремились многие умники в Ордене. Ингу всегда смешил отбор, проводимый среди подростков двенадцати лет – старались выбрать самых высоких, самых сильных, самых…
Она никогда не говорила ничего против, не лезла в склоки между офицерами старше ее рангом, и делала так, как считала нужным. С молчаливого, а порой и даже громкого, одобрения Мастера, Войновская поступала по-своему. Всегда и во всем.
Инга Войновская родилась не здесь, не на территории бывшего Донгузского полигона со всеми его тайнами. Будущая майор приехала вместе с родителями из самого главного города страны, из ее столицы, в возрасте пяти лет. Родители не выжили в первых же ударах: отец находился на полигоне, мама поехала к дедушке с бабушкой, срочно, стараясь успеть. Майор никогда не думала о том, что могла бы отправиться с ней, если бы не обычный грипп.
Смысла в подобных мыслях Войновская не находила. Ее детство прошло в темных казематах под полигоном, среди сотен таких же испуганных детей. Вот так повлияло на ее жизнь нахождение на военном серьезном объекте. Вспышка, дрожь земли, стремительный ветер, там, на поверхности. И очень много сирот.
Мастер как-то рассказал ей о том, что перед Войной детей было мало, так казалось, во всяком случае. Для чего мало, он не говорил. Ракетные удары добавили неплохую корректировку, разом уменьшив шансы одних и задрав до небес, прокопченных и покрытых пеплом умирающей земли, других. И неожиданно оказалось, что детей вполне может хватить. Для определенных целей, конечно.
Цели у Ордена оказались самые что ни на есть приземленные: выжить, стать сильными, взять под свою руку все окрестные территории. Закон выживания всегда прост: не сожрешь сам, тебя сожрут другие.
Была ли война глобальной? Сейчас, имея допуск к переговорам того дня, к документам станций слежения, к протоколам IT-отряда, она знала ответ. Да, война оказалась глобальной. Да, человечество захлебнулось в собственной кровавой отрыжке, смешавшейся с радиоактивной кислотой, сжегшей большую часть планеты. Виноваты ли были военные, должные защищать свою страну, опережая врагов? Инга знала ответ. Да, виноваты.
Виноваты все, включая ее отца. Виноваты из-за собственной лени, трусости, неумения, прикрытых в ненужное время глаз. Проблемы, из-за которых началась война, не важны, важен результат. На войне есть лишь одно правило: побеждает сильнейший. Победили ли враги? В этом Инга не была уверена. Пейзаж, открывающийся с наблюдательного поста номер десять, она запомнила на всю жизнь.
Серая голая земля. Черные остовы зданий. Закопченный бетон и кирпич. Оплавившиеся до превращения в застывшие сопли бронемашины. Стена пыли, поднимающаяся при сильном ветре. Мертвая пустыня, а не военный городок в/ч 65…
Орден исправлял ошибки своих предков. Орден создавал порядок, давал людям уверенность в будущем, готовился забрать мир назад. И уж солдат для этого необходимо в достатке.
Ее ребята… отряд Инги никогда не подбирался только по выдающимся физическим параметрам. Ей было наплевать на рост, длину рук или ног, количество развитой мускулатуры. Критерий один: полезность. Два взвода по двадцать человек, по четыре специалиста и командиры, вот и весь отряд, не считая экипажа «Разрушителя», Шатуна и Серого Ильи. И она сама.
– Первая, Второй! – командиры возникли перед ней практически сразу. Невысокий и очень крепкий Второй, высокая, чуть ниже самой Инги, Первая. – Сейчас подадут платформы. Начальный отрезок пойдем по железнодорожному пути. Загонять машины, крепить, маскировать. Топливо загружено? Боеприпасы?
– Все на месте, майор. – Второй чуть гнусавил: сломанный в спарринге нос пока еще не зажил, да и маска, закрывающая, как и остальным бойцам, лицо, звук пропускала не очень хорошо. – Мы готовы.
– Да. – Первая кивнула. – Пайки получены, дополнительный запас боеприпасов тоже.
– Очень хорошо. – Войновская покосилась на Шатуна и Илью, стоявших за строем. – Присмотрите за этими двумя. Второй?
– Да, майор?
– Мои вещи уже на месте?
– Как всегда, майор. Дежурный комплект и сам рюкзак с обвесом забрали из расположения. Оружие получил, почистил и подготовил необходимые боеприпасы.
– Спасибо. А вот и транспорт. Начинайте погрузку.
В ангар, шипя спускаемым воздухом, медленно вполз маневровый тепловоз. Платформы, семь штук, лязгая и позванивая цепями, подкатывались к стоянке транспорта группы.
Орден располагал немалым подвижным составом, действующим на подконтрольной территории. В свое время Мастер приложил немало усилий для его нахождения, ремонта и компоновки, а также для восстановления хотя бы какого-то участка полотна, идущего в две стороны. Но его не хватало.
Бойцы задвигались, забегали, готовя колодки и тросы для крепления транспорта. Сами платформы пойдут к нужной точке под присмотром нескольких бронеплощадок, но тем не менее Первая уже показывала точки размещения пулеметов. Вмешиваться Войновская не стала, взводная свое дело знала туго.
Зафыркали, разворачиваясь практически на месте, маневренные «Выдры». Легкие вездеходные колесные броневики собирали из трех-четырех. И это здесь, на полигоне.
«Тайфуны», мощные бронированные машины на базе довоенных КАМАЗов, залезали на положенное место неторопливо и чинно. Гулко басили движками, чуть покачивались, но вставали надежно и куда необходимо. Рыча усиленным двигателем, неторопливо и важно, закатился «наливник». Мелкую технику, пятерку квадроциклов, загнали внутрь высоких тягачей. Ну и вполне обоснованно самую большую платформу оставили именно для «Разрушителя», подогнав ее отдельно.
– Майор Войновская! – посыльный из координационного центра вырос рядом, вытянулся. – Вас вызывают.
– Хорошо. – Инга кивнула. Спустя минуту обнаружила солдата все также стоящим на одном месте. – Что такое?
– Прямо сейчас, майор… – тот запнулся. Маска скрывала не только выражение лица. Даже интонации, проходя через нее, менялись. Но Инге показалось, что солдат то ли волнуется, то ли смущен. – Мне дали указания предупредить вас об этом.
Надо же, какие интересные дела. Майор усмехнулась. Интересно, зачем она нужна в координационном центре? И надо ли ей туда идти?
Телефон с «вертушкой» находился недалеко. Она набрала код для координаторов, дождалась ответа.
– Это Войновская. Я занята, могу принять информацию по телефону.
– Майор… – голос показался знакомым. Точно, это же Карпов, заместитель магистра. – Нам не совсем понятна поставленная вам задача, и мы хотели бы обсудить ее среди высших членов Ордена.
Войновская изумилась. Мастер, конечно, сильно сдал. Но не настолько же, чтобы эти люди так игнорировали его приказание?
«Девочка моя… – тихий шепот разом ответил на вопрос Инги о том, может ли Мастер ковыряться в ее голове. – Прости, но по-другому у меня вряд ли получится».
Инга замерла. Голос Мастера оказался таким… реальным?
– Да, я поняла. Но отходить от составленного графика не могу. Последствия? Я отвечу за них, когда вернусь. Слава Ордену, – трубка лязгнула об аппарат. Инга, понимая, что пути назад нет, прислушалась к тихому голосу, раздающемуся внутри.
«Да-да, это я. – Мастер вздохнул. – Отправляйся прямо сейчас. Мне стоит обратить внимание на наших общих друзей, пытающихся выйти из-под контроля. Что-то идет не так, и помогать я тебе не смогу. Запомни, Илья сможет почувствовать девушку издалека, но только если она не будет защищена чем-то металлическим. Я дал ему все необходимое и навел на след, что она оставляет для тех, кто понимает, Илья его возьмет. Она нужна живой, девочка моя, помни про это. Только живой».
Майор пошла к составу. Ждать чего-то, если Мастер прав, не стоило. Совет Ордена давно занимался собственными делами, не думая о цели, поставленной Мастером много лет назад. Сиюминутные желания и потребности объяснялись необходимостью и стремлением к стабильности. За последние три года Орден не присоединил к себе ни одного нового анклава людей. Инга была против подобной политики, но вслух пока еще не высказывалась.
Орден давно стал смыслом жизни. Жестокий порядок, поддерживаемый воинами, стоил любой цены.
Никаких опасных мутантов рядом с большим количеством людей. Огнем и сталью, заливая кровью созданий, не похожих ни на что, Орден добивался положенного порядка.
Никаких банд рядом с крупными поселениями. Патронов на уничтожение двуногих стервятников не жалели… пока ловили. А потом многим разбойничкам приходилось завидовать своим погибшим товарищам. Петля, костер, кол.
Никаких компромиссов, никакой жалости. Инга всегда соглашалась с Мастером в этом. Люди слабы, подвержены искушениям, частенько не могут объяснить своих поступков. А раз так, если человек не может сам заставить себя служить одной цели, то его заставят.
Не хочешь прислушиваться к словам? Прислушаешься к выстрелам солдат или ударам палки надсмотрщика. Все очень просто: либо порядок, либо хаос. Другого выбора нет.

* * *

Самарская обл., крепость Кинель (координаты: 53  °14  '00  ''с. ш., 50  °37  '00  ''в. д .), 2033 г. от РХ  

– Интересные дела. – Морхольд подошел к окошку, выглянув на улицу. Двухэтажка, куда они перебрались после визита Клеща в забегаловку, стояла рядом еще с шестью такими же. Серая улочка, темные лужи, шорох моросящего обложного дождя, несколько фигур, бредущих куда-то и зачем-то. – Очень интересные.
Дарья сидела на матрасе, тонком, продавленном и покрытом пятнами. Пятна ее не пугали, оказавшись на поверку обычной плесенью и не застиранной до конца кровью. Смотрела на сталкера, гулявшего себе взад-вперед по комнате, лишь в сапогах и штанах.
– Да.
– Очень. – Морхольд закурил. – Слушай, вот тут потуже можно сделать?
– Конечно.
Дарья подошла и занялась тем же, что и несколько минут назад. Крепче затянула бинт, плотно обхватывающий грудь сталкера. Последнее дело далось ему не очень-то легко – несколько серьезных и глубоких порезов, содранный до мяса клок кожи размером с хороший бифштекс. Однако тело уже почти справилось само, раны заживали. Девушка покосилась на его плечи, но промолчала.
– Итак, Дарьюшка, продолжим. – Морхольд поморщился. – Ты можешь на расстоянии общаться с некоторыми людьми, правильно понимаю?
– Не со всеми, – она вернулась на свое место. – А почему мы ушли из той гостиницы, где ты остановился? Ты же вроде не боишься Клеща?
– Не боюсь. – Морхольд пожал плечами. – Другое дело, не стоило так махать тесаком. Разозлил он меня, правда. Но на всякий случай, а он, как известно, разный бывает, стоило поменять пункт постоянной дислокации. Обратила внимание, что просто пункт, а не наш?
– Обратила. – Дарья уставилась на свои ногти на правой руке. На безымянном пальце ноготь обломился, с мясом, до крови. Девушка нахмурилась. – Ты мне и так успел помочь. Спасибо тебе.
– Пожалуйста. – Морхольд вытащил из кобуры большой револьвер. Слитным движением откинул барабан, придирчиво осмотрел патроны. – Все это лирика, Дарья. Давай к делу переходить, дела-то и впрямь интересные. Или ты считаешь, что мне нечем было заниматься, кроме как тащиться в самые дожди через половину бывшего Волжского района сюда?
– Я не знаю. Совершенно не могу тебе ничего сказать по поводу твоих занятий. Да, могу общаться с некоторыми людьми, но не с тобой. А вот достучаться до тебя вышло… случайно. И когда поняла, кто ты такой, попробовала поговорить.
– Угу, – буркнул Морхольд. – Это ладно. Вопрос звучит так, милая… Чего тебе конкретно от меня надо?
Дарья уставилась на стенку, вздохнула, зябко повела плечами.
Морхольд смотрел на нее, посасывая чубук, выпускал дым через нос. Бок чесался, небольшие ранения начали подживать. Это радовало, поскольку ему почему-то не верилось в ближайшие спокойные две недели. Не верилось, хоть ты тресни.
– Мне надо уйти отсюда. – Дарья посмотрела на него. Не жалобно, нет. Взгляд у девочки казался очень решительным. Разве что сквозило в нем что-то непонятное… затравленность? – Я знаю куда, но одна дойти просто не смогу.
– М-да… – Морхольд пыхнул трубкой, почесав небритое горло. – Уже хотя бы что-то. Мне в этом какой интерес?
– Смогу заплатить.
– Заплатить…
Он присмотрелся к ней внимательнее. Заплатить. Ему, человеку, в основном промышлявшему не работой проводника. И чем? Что сможет дать ему эта не особо уж и малолетняя секильда, смешная даже из-за сильно сжатых и волевых, как наверняка кажется ей самой, губ?
Морхольд взял единственный колченогий стул, подпиравший дверь. Вряд ли Клещ и его ребятки решатся сделать что-то плохое. А услышать их он услышит, если уж такая глупость придет в их головы: ступеньки, ведущие на второй этаж, скрипели не хуже левого колена у самого Морхольда. А оно щелкало и поскрипывало ой как громко.
Он сел напротив нее, положил руки поверх спинки.
– Чем ты мне сможешь заплатить, девочка? Не пойми меня неправильно, Дарьюшка, но ты мне не сможешь компенсировать даже мое вмешательство в твои дела с этим мелким пакостником, Клещом. Если ты боишься идти куда-то, то, думаю, это либо опасное, либо далекое место. Поправь меня, если я неправ.
– Далеко. Опасно, – она кивнула. – Но у меня есть кое-что для тебя.
– Смею надеяться, красотка, что речь вовсе не о твоих слегка худосочных прелестях, эм?
– Нет. – Дарья почесала кончик носа. – Но тебе должно понравиться.
– Угу, понятно. – Морхольд прикусил чубук. Покрутил пальцами, глядя на нее. – В основном, и ты явно это поняла, ты ж девушка умная, я никого и никуда не провожаю. Надо – пошел, нашел, притащил. Или самого человека, или голову, например. Голову, конечно, тащить всяко удобнее – она не просит жрать, пить, спать или срать. По-маленькому, если уж честно, организм и на ходу сможет, само от бега высохнет и снова промокнет, и не один раз. Но порой заказчику, хоть ты убейся, надо притащить живого человека. Знаешь, в чем тут сложность, не считая естественных надобностей человека, включая непреодолимое желание удрать от меня?
– Нет. – Дарья тихонько вздохнула.
– Во внимании и времени. Следить за поганцем, за сохранностью его никчемного организма и все остальное. Голова куда удобнее, ее можно просто положить в контейнер, мешок или завернуть в любой кусок брезента. Хотя, конечно, есть и минусы – она может тупо протухнуть. И ладно, если бы дело было только в запахе, там, за Кинелем, противогаз или респиратор частенько не снимаешь вообще. Нет, товарный вид портится. Видела головы у администрации?
Дарья кивнула. Морхольду все меньше нравилось ее невозмутимое спокойствие.
– Их я просолил. У меня в рюкзаке всегда лежит соль – полезная штука, хоть и очень дорогая, и не только в готовке. Хотя, конечно, лучше коптить. Потом немного сложно разобраться – кто есть кто, если клиентов много, но зато никаких опарышей или чего-то подобного.
Девушка кивнула.
– У меня даже собаки нет. А ведь собаки, милая Дарья, существа универсальные: мало того, что они сами могут найти, чего скушать, так они еще, хотя и не всегда, и тебе принесут, поделятся. Они молчат ровно тогда, когда необходимо, и разевают пасть именно когда нужно. Еще с ними можно поговорить. Ну как поговорить – делают вид, что слушают, такие дела.
– И что? – она уставилась на сталкера совершенно непонимающе.
– Черт… Я хожу один, всегда. Мне так нравится. Меня это устраивает. Не надо думать о ком-то, беспокоиться и переживать. Не из-за кого-то, а из-за себя, потому что при моей работе растяжение связок у напарника приведет к проблеме. Если у меня появится выбор, тащить или бросить, угадай, что я выберу?
Дарья усмехнулась. Недобро, не по-детски и не по-девичьи. Усмехнулась так, как следовало улыбаться той, которая, не дождавшись чулана и задранной на голову юбки, свернула челюсть сыну авторитета.
– Ты убьешь его. Не просто чтобы не мешал – чтобы никто не напал на твой след, не узнал про тебя. И даже не будешь тратить патрона, они же дорогие, просто прирежешь.
– А, ты мне нравишься. – Морхольд выколотил трубку. Ткнул в Дарью чубуком. – Это здоровый эгоизм, дорогуша. Очень необходимый в окружающих реалиях, и меня радует, что ты это понимаешь. Знаешь, что настораживает?
– Да. – Дарья пожала плечами. – Ну как… подозреваю, что знаю.
– Поделишься?
– Я сижу здесь, с тобой… И сама нашла тебя. Сколько там, часов пять, не меньше, мы с тобой вдвоем. Мне вполне известно, кто ты такой, иначе я не смогла бы тебя найти, даже близко не подошла бы. Когда нащупала твой след, увидела твоими глазами мир вокруг, и позвала, тогда же и начала узнавать, кто ты такой.
Морхольд усмехнулся, тоже не особо ласково, слегка оскалив желтоватые и не очень ровные зубы.
– И… а никто ничего про тебя не знает. Да, есть такой, да, вроде делает какие-то темные дела. Ну, вроде как сталкер, ходит, бродит, носит всякое там. Обещание держит. Если его обманет кто-то, обязательно накажет, жестко, и возмездие будет больше причиненного вреда. Только вот хорошего никто не говорил. – То есть, дорогая, ты что-то узнала, и решила, что я тот, кто тебе нужен? Послушала сплетни, байки, сказки? Странно, если бы кто-то рассказал про меня что-то хорошее, ничем таким я здесь не отличился. И не надо путать разговор с Клещом и хороший поступок – мне на самом деле неприятно, когда такие, как он, молодые да ранние, наглые, пользуются девочками вроде тебя.
– Я и не путаю. – Дарья подтянула ноги, уткнулась в колени подбородком. – Сложно перепутать. Очень, да уж…
Морхольд дернул щекой.
– Не услышав именно плохого, все-таки не считаешь меня злым?
– Почему? Считаю. Просто, как мне думается, будь ты таким, как тот же Клещ, так уже продал бы меня куда-то.
– Верно мыслишь. Сколько маленьких укреплений и фортов находится рядом с Кинелем, ты знаешь? Нет? Я тебе расскажу. Это существенно изменит твое мнение про сам Кинель, и, возможно, тебе окажется куда легче устроить собственную судьбу в будущем. Без всяких непонятных походов в опасные и далекие задрищенски с мухосрансками.
– Чего? – Дарья вытаращила глаза. – Куда?
– Ай… – Морхольд отмахнулся. – Рядом с крепостью Кинель, чудесное молодое дарование, находятся пять больших поселений вроде слобод, пятнадцать фортов и сколько-то там хуторков на пять-шесть семей. На самой окраине от одной такой дыры до другой, около суток пехом. Это если без происшествий, а куда без них сейчас? И там всегда готовы купить что угодно, лишь бы чуток полезным оказалось – патроны, медикаменты, пачку сохранившихся шприцев. И все за еду, кожу, меха и много всякого другого добра.
– Зачем ты сейчас мне все это говоришь?
– Ты слушай и помалкивай. Пока во всяком случае. Раз уж ты смогла забраться мне в голову, найти и все это время ничего не рассказать, так хоть не перебивай. Я с тобой не пять, а целых шесть с половиной часов, и все никак не возьму в толк – че тебе от меня надо? Так вот, Дарья Дармовая, вот там тебе самое место. Не здесь, где Клещ, а там. А он, скорее всего, найдет, и использует Дашу по полной программе, а потом, так или эдак, продаст именно туда. Люди, милая, самый ходовой товар в той стороне – рабочие руки, расходный материал для мутантов, мешающих работать на их делянках и в крохотных палисадниках. А уж молодая девка, что сможет родить, самое малое, десять детишек… О-о-о, Дарьюшка, за тебя любой тамошний скупердяй с радостью отвалит хоть недавно купленными у меня же патронами, хоть оружием, да хоть животиной. И не просто отвалит, а посадит несколько поросят в клетку и довезет до ближайшего форта, если нет своего транспорта. Не лучше ли тебе убраться к ним самой? У меня как раз есть куда сходить в сторону тех хуторков, поискать там кое-чего. Даже не возьму никакой платы за эскорт.
– Ты не понимаешь! – Дарья крикнула ему в лицо, вскинулась, сжав кулаки. – Нужен мне был такой умник, как ты? Ты думаешь, что я такая тупая и не знаю этого всего?
Морхольд вытер с лица слюну.
– Не знаю, тупая ты или нет, ты потратила кучу моего времени, и причина этого только в моих снах. А сейчас или рассказывай и попробуй меня заинтересовать, или проваливай к чертям собачьим.
Она успокоилась. Села, выпрямив спину, уставилась в окно. Стекло, вернее, его неровный кусок, серел сумерками. Большой кусок фанеры, закрывающий остальной проем, гудел от барабанящего дождя. Ощутимо сквозило, порой продирало острым холодом. Небольшая печурка, топящая комнатку, раскалилась, но прогреть эти несчастные квадратные метры так и не смогла.
– Я пряталась в трущобах южной части города. Сидела, замоталась каким-то тряпьем по самые глаза, боялась шевельнуться. Какая-то шайка пила прямо за стенкой своей конуры, а стенки у нее тонкие такие, из жести и еще чего-то. Сидела, слушала чушь эту. Потихоньку начала засыпать. Знаешь, я когда в первый раз услышала человека, как сейчас помню, водовоза на улице, где мы жили с мамой, очень испугалась. Мама успокоила, как могла, и попросила никому не говорить. Я никому и не говорила. А тут почти сплю – и раз! Щелкнуло, вокруг сплошной кокон тишины и голос. Больной, кашляла она очень сильно…
– Она?
– Да. Гульназ. Женщина из Уфы. Она лежала и ждала своей смерти. Может, уже умерла, у нее что-то очень тяжелое, и врачи не могут помочь. Как у нее получилось меня нащупать, не знаю.
– Подожди-подожди! – Морхольд поднял руку. – Что ты имеешь в виду под «нащупать»? Услышать?
– Ну… ну как тебе объяснить? – Дарья закусила ноготь на большом пальце. – Ты же чувствуешь, чем пахнет, если сильно?
– Не, ну после гороха-то, понятно дело, или, если, грибы поганые какие-то кто-то съел… – Морхольд рассмеялся. – Понял. А ты ощущаешь меня как? Вот сейчас?
– Сейчас? – Дарья пожала плечами. – Чувствую тебя и все. Ты рядом. Ровный, спокойный, без всполохов. Не то что с Клещом, ты ж его убить хотел, еле сдержался.
– Так легко понять?
– Ну да. В общем, я с Гульназ говорила раз пять. В последний, самый короткий, она мне показала место, где меня будут ждать.
– Кто? – бровь у сталкера недоверчиво изогнулась, совершенно как живая и самостоятельная. Замеченная Дарьей еще раньше глубокая морщина прорисовалась еще четче.
– Понимаешь, какое дело. Там у меня, мама говорила, до войны жил дядя. Военный, офицер. Так вот, он и сейчас там живет, Гульназ его нашла. Он какой-то важный командир и отправил за мной своих людей.
– Зачем? – Морхольд прищурился еще сильнее.
– Я его племянница! – Дарья совершенно непонимающе уставилась на него.
– Точно, как же я не подумал, м-да. – Морхольд кивнул. – Допустим, если так и есть, то хорошо. Допустим, учитывая мои сны, что с головой у тебя все в порядке и с кем-то ты разговаривала. Где вероятность, что тебе прислал сообщение не какой-то странный мутант, желающий тебя сожрать? Или, к примеру, сперва изнасиловать, а потом сожрать?
Дарья закусила губу, вздохнула.
– Вот сейчас я тебя очень сильно опасаюсь. Извини, что утром вломилась так рано и не дала тебе уладить личную жизнь. Зачем я какому-то мутанту, и надолго ли меня хватит?
– Ты мне нравишься еще больше, конфетка моя ландриновая! – сталкер хохотнул. – Мне даже не хочется больше корчить из себя тупого. Где это место?
– Отрадный.
Дарья подняла глаза. Морхольд немного помолчал.
– Мне не терпится услышать твое предложение, красотка. Что же может меня заинтересовать настолько, что я отправлюсь с тобой в такой прекрасный, да что там, прямо-таки радостный городок?
– Твои родные. Ты ищешь их уже очень давно.
– Не умеешь, говоришь, в голову залезать?
– Не умею. – Дарья замотала головой. – Кое-что хорошее про тебя все-таки узнала. Ты ищешь их, все эти годы пытаешься добраться на юг.
Морхольд сплюнул, сдвинул плечи, ссутулился. Пальцы уже сами набивали трубку.
– И?
– Я постараюсь найти их, если у тебя есть что-то, к чему я могу привязаться. Маяк, понимаешь?
Он молча кивнул, глядя на нее заблестевшими глазами.
– Ты проводишь меня туда, где меня будут ждать?
Морхольд помусолил чубук, прикуривая. Глубоко затянулся, рукой разогнал дым и наклонился вперед. Глаза в глаза, чуть дольше минуты.
– Почему они не придут прямо сюда? Опасаются чего-то?
Дарья пожала плечами.
– Ты проводишь?
– Да. Сейчас надо лечь спать, а завтра поедем в ту сторону.
– Хорошо.
– Ты ничего не забыла мне рассказать еще?
Дарья потерла нос.
– Вроде нет. Хотя есть одна проблема. И, как мне кажется, она очень серьезная.
– Так… Раз серьезная, то и думать про нее надо на свежую голову. Вот тебе спальник, ляжешь у печки. Там тепло. А теперь, малолетняя, брысь с моей кровати. Мне еще тебя вести в не самое доброе место, так что отдохнуть надо. А то возраст, сама понимаешь.

Postmortem (негатив ушедших дней)
Дождь

На дождь можно смотреть совершенно по-разному. Самое главное тут – просто уметь смотреть на дождь. Не любить его или ненавидеть – глупо и то, и другое. Дождь, как написал кто-то умный в канувшей в Лету Википедии, это атмосферные осадки, выпадающие из облаков в виде капель жидкости разных диаметров. Интересно, каков точный диаметр капли дождя?
Точность хороша при пробной очереди из КПВТ – шмальнешь куда-то не туда, и мало ли что случится? Какая кому разница в вопросе диаметра капель дождя? Особенно если просто наблюдать за дождем.
Дождь легко заставляет задуматься о вечном. Например, если задуматься, о крыше над головой, теплых радиаторах, утопленных в стену, сухой и чистой постели. Когда по стеклу бьют капли, крупные, холодные, весьма хорошо закипятить чайник и попить чая. Круто заваренного, как говорится, с дымком, да по-цыгански. И с сахаром, чтобы сладкий. А если где-то вдруг отыщется мятный пряник, пусть и такой, что впору им гвоздь забивать, так чай же горячий – размочил, откусил, вкусно и хорошо. А вот слипнется что или нет, так это личное дело каждого.
Совершенно другое дело наблюдать за дождем не из окна, или из выдолбленного куска стены, или из-под козырька над крыльцом. Укрывшись под уже промокшей старенькой плащ-палаткой, наблюдать за дождем неизмеримо живее: поеживаться под мокрой тканью куртки или бушлата, чувствовать кожей прелость подкладки, шевелить пальцами в промокших ботинках или сапогах. Если еще и лежать при этом на расквасившемся суглинке, то ощущения становятся еще острее.
Так что наблюдать за дождем можно по-разному. Ему больше всего нравилось смотреть на дождь из-за стекла вагона электрички.
А ведь, помнится, поездов становилось все меньше: то ли дачники начинали заканчиваться, то ли РЖД совсем обуяла жадность. Пять-шесть поездов в сутки, длина состава не больше шести вагонов. Если накатывало желание проехаться домой именно таким образом, желание, приходившее несколько раз в году, приходилось терпеть до Кинеля. Стоять в тамбуре, слушать хрипотцу Крупнова через наушники и ждать свободных мест. Но даже это казалось прекрасным.
Полицейских, видать, тоже сокращали, и по составу взад-вперед шлындрали только контролеры с охранниками из ЧОПов. Этим чаще всего плевать хотелось на курение в тамбурах. Есть билет? Оплатите прямо здесь, доброго пути. Курите на здоровье.
Затяжка, вторая, хочется еще? Курить плохо, от курения может возникнуть меланома, или гангрена, или импотенция, или еще что-то плохое. Картинки на пачках не пугали, раздражали. Бросить курить, думать о здоровье, вроде бы хорошо, вот только фильтр между зубами был мостиком. Мостиком в прошлое, как и дождь, хлещущий по стеклу.
За спиной километры дорог и окурков, литры спирта и осадков, килограммы лишнего веса и еще теплых гильз. Тех дорог, что сейчас одинаковы для каждого – ни уюта, ни безопасности, ни даже сигарет. Только сталь, только уверенность в себе и в вековечной надежде на «авось пронесет». Впереди, даже на самый кратчайший миг, неизвестность, неопределяемая в любой системе, хоть метрической, хоть дюймовой. Порой стоит оглянуться назад, чтобы постараться увидеть впереди хотя бы что-то.
Когда сигарета только-только начинает тлеть, и пепел захватывает свои первые пять миллиметров непонятной коричневой стружки, можно аккуратно потереть ее кончиком обо что-то твердое, и обязательно по кругу. Тогда раковая палочка сразу напоминает патрон. Не пять сорок пять, не семь шестьдесят два, нет. Все девять миллиметров, укрытые медной оболочкой. Время действия на организм у них разное, но неизвестно, что хуже – получить кусок металла в легкое, или лично засобачивать в него же, день за днем, смолу и прочую хреновину?
Такие мысли хороши при наблюдении за дождем, когда стоишь на балконе, держа в руках теплую кружку с чаем, кофе, какао, да хотя бы горячим молоком с медом. Когда же дождь барабанит по стандартному армейскому шлему, накрытому углом плащ-палатки, что-то подобное кажется несусветной глупостью…
Ботинки с высокими берцами, они же просто «берцы», – вещь хорошая и при правильном уходе даже красиво выглядящая. А еще те самые берцы, крепко зашнурованные, очень неплохо предохраняют голеностоп от растяжения. Но не всегда. Однако если уж выпало месить грязь, то лучше сапог что-то придумать тяжело. Особенно если сапоги качественные и кожаные. Самое главное помнить, что сапоги не стоит обувать на носок, для этого есть портянки. В дождь они куда лучше: стянул сапог, нижнюю сырую часть наверх, а верх, совершенно сухой, вниз – и никакого хлюпающего носа. Ведь чая с малиной и постельного режима на войне нет. А сигарета? Она просто пропуск домой. Билет в теплое прошлое за спиной.
Дождь всегда льет только тогда, когда нужно ему. Очень глупо считать капли за слезы неба, небу не стоит плакать из-за творящегося на земле.
Небо освободилось от людей: его не кромсают белые инверсионные следы, оно пахнет дождем или снегом, а не парами авиационного топлива, его не протыкают ракеты. Небо свободно. Серые тучи прекрасно знают будущее. Когда-то люди верили в хрусталь над головами и богов, смотрящих вниз. Если боги и были, то теперь они вряд ли хотели бы смотреть на пепел, оставшийся от жизни.
Пепел. Такой же серый, как от сигарет, оставшихся в прошлом.
Серость. Такая же, как плесень, затягивающая руины городов.
Города. Мертвые остовы домов, смотрящих выжженными глазами окон.
Окна. Черные провалы, по которым никогда не пробарабанят капли.
Капли. Густые и ленивые, стекающие алыми дорожками по рукам.
Пальцы. Черные от грязи, с обломанными ногтями, жмущие на спуск.
Оружие – единственное, что дает какой-то шанс. Интеллект помогает, но мыслью не убьешь преследователей или тех, кого преследуешь сам.
Морхольд провел рукой по единственному уцелевшему стеклу в кряхтящем от старости вагоне электропоезда. Хотелось курить, но дым выдал бы его. А уж послушать Крупнова хотелось до чертиков. А еще ему просто хотелось, хотя бы на минуту, вернуться домой.

Глава 4
Кто добровольно падает в ад

Башкортостан, Новая Уфа (координаты: 54  °41  '49,2  ''с. ш., 55  °50  '03  ''в. д .), 2033 г. от РХ  

Пуля смотрел на стенку. Краска, по-уставному зеленая, шла только под самым потолком. Красили давно, и она успела облупиться, кое-где выпала забавными кусками мозаики. Из верхнего левого угла на Азамата строго смотрел профиль прямо-таки исторического деятеля Ахмет-Заки Валиди, увиденного пару раз на старых барельефах в брошенном городе за рекой. Пониже, у самой границы кафельной, аккуратно наклеенной плитки, как будто извивался странный мутант, похожий на большущую сороконожку.
Он постарался расслабить мышцы. Сколько предстоит сидеть, молчать и ждать, Пуля не знал. Саднил распаханный ударом приклада затылок, ныла щека, ударившаяся об землю.
В себя он пришел на холодном металле мотодрезины, резво несущейся по недавно уложенному полотну. Зачем его везли в город, Азамат себе не представлял – никаких проступков, указанных в декретах Новоуфимского исполнительного комитета компартии, он не совершал. Вроде как. Официально, во всяком случае.
Спрашивать у санитаров, сидевших рядом на лавках, не стоило: если уж спеленали по рукам-ногам да шваркнули прямо на пол, то церемониться с ним точно не станут. А там время покажет, что да как. Беспокоило отсутствие Леночки. Но скоро малышка пискнула откуда-то спереди, и Пуля расслабился. Раз жива, то вряд ли ей сделают что-то плохое сразу по прибытии. Хотели бы, так убили прямо в Чишмах. Кто-то из санитаров, скорее всего, знающий его по войне с Стерлитамаком, даже сжалился. Набросил сверху его же, Пули, собственный плащ, да подложил под голову жилет. А уж спать на нем, наплевав на жесткую и твердую подкладку, Азамат научился давно. Тревожили мысли о Саблезубе, но усталость взяла свое.
Ночь пришлось провести в приемнике, спрятанном в глубине одного из бункеров администрации, а сейчас он сидел и смотрел на стену кабинета, куда его привели с десяток минут назад. Стена и пол Азамату не нравились.
Кафель скалывали где-то, а потом тащили сюда. И здесь, с освещением в виде тусклой лампочки под потолком, кусок за куском, ровняя и убирая сколы, облепляли стены и пол. Чем хорош кафель, если не покрыт мельчайшими выщербинками, когда он гладкий? Его очень удобно отмывать.
От чего угодно, без разницы. От пролитого супа, от грязи, от соплей, мозгов или крови. Особенно если руки, трущие грязно-бирюзовую поверхность, стремятся загладить самую мельчайшую вину перед партией и народом Новоуфимской Коммунистической Республики.
Азамат почему-то не сомневался в принадлежности комнаты. Почему-то сразу думалось о СБ. А сосед только утверждал в этой мысли. Хотя, если быть точным, то все же соседка – в некоторые дни не перепутаешь. Если обладать нюхом и знать, что чуять. Хотя хрен редьки не слаще. Мужчина и женщина, молодая или не очень, да хоть бабка.
Пуля старался быть честным с девочками, девушками и женщинами. Обманывать их в некоторых вопросах считал просто невозможным и заведомо глупым, в частности, в определениях их возрастного статуса. Моложе пятнадцати? Девочка. Нет двадцати пяти? Пусть и с натяжкой, но все же девушка. А уж дальше, пусть многие из них и обижались, шли исключительно женщины.
Вот соседку, спокойно сидящую в затемненном углу позади, даже не видя, Пуля отнес к женщинам. Но молодым. Вряд ли она сидела здесь просто так, и, соответственно, имела прямое отношение к СБ. А в СБ, как он знал не понаслышке, редко служили женщины старше сорока. Причину Азамат ведать не ведал, но так и было.
Она молчала, шелестя перелистываемыми страницами. Азамату разговаривать первому не хотелось. Заговорил – значит, взял и показал собственную слабость со страхом. Ждать пришлось недолго: увидев мужчину, резко вошедшего и севшего за стол, Пуля поскучнел. Встреча с Петром Ильичем Дармовым, заместителем председателя СБ, да еще если сидишь напротив него в наручниках, ничего хорошего не предвещала. Даже если он, Азамат, ничего вроде бы и не совершал.
– И чего это у нас товарищ Абдульманов в наручниках? – поинтересовался Дармов. – Уколова?
– Вы не говорили о каких-то особенных мерах для задержанного, Петр Ильич. Снять?
– Мм-м, да пока подождем. Посмотрим на поведение нашего гостя. Дай-ка сюда, тоже полистаю.
Она встала, пройдя мимо Азамата. Да, он не ошибся – молодая женщина. Высокая, поджарая, с длиннющими ногами и такими же волосами, собранными в хвост. Редкая роскошь по нынешним временам – иметь такую гриву. В возрасте Азамат не ошибся, ей, на первый взгляд, оказалось не менее тридцати. Дармов открыл папку, желтую, старую, из пластика. Посмотрел на Пулю.
– Здравствуй, Азамат.
– И вам не хворать. – Пуля кивнул головой. – За что меня так жестко?
– Переборщили сотрудники санитарного управления, бывает. Я-то им поручил просто тебя найти, как услышал про какого-то бродягу, решившего повоевать с мутантами. Да еще и с котищем величиной с собаку. Так, понимаешь, мне и показалось, что это ты и никто иной. Попросил пригласить в гости, организовать доставку, ну вот, а вышло так, как вышло. Сам понимаешь, работа у них нервная, животина эта твоя ненормальная… а тут раз – и ты, весь такой с девочкой, имеющей явные признаки мутации. Да с оружием, да еще весь в состоянии аффекта.
– Я на ногах еле держался… Петр Ильич?
– Да, Азамат?
– Может, перейдем к делу?
Дармов, пожалуй, самый страшный человек Новой Уфы, улыбнулся. Прямо так и засиял доброй отеческой улыбкой, ласково глядя на бывшего бойца республики, сидящего напротив него в наручниках. Довольные морщинки так и разбежались от прищуренных глаз, пухловатые щеки забавно поднялись.
– Полагаешь?
– Уверен.
Дармов хрустнул пальцами. Азамат поморщился, и вовсе не от звука. Зампреда СБ назвать симпатичным не смог бы даже слабовидящий – ну, что поделать, если в облике Петра Ильича отсутствовали черты, хотя бы как-то приятные глазу? И не страшный, и просто обычный, но… что-то заставляло нервничать. А уж руки у Петра Ильича…
Азамат повидал немало рук. Понятно, что ухоженных, белых и гладких, красивых и ладных, встречать приходилось не так уж много. То ли дело, если говорить про цыпки, мельчайшую сетку порезов, въевшиеся пятнышки и точки грязи, коросты болячек, вздувшиеся вены и мозоли от лопат или топоров – этого хватало в избытке, жизнь после великой Срани только способствовала. Тонкие пальцы с прозрачно-синеватой кожей, пальцы, похожие на жирных гусениц, пальцы-сучки, узловатые и сильные. Маникюр, настоящий, с удаленными кутикулами и нанесенным лаком он сподобился видеть целых два раза. Сейчас, спустя всего двадцать лет после всемирной жаркой бойни, руки могли выдать своих хозяев с головой.
Обрати внимание на синие точки на пальцах и поймешь, что перед тобой не свинарь, а слесарь, с навсегда оставшимися отметками стружки. Заметь уродливо выпирающие мозоли от карандаша или ручки на первых фалангах указательного и среднего пальцев, и узнай писаря или счетовода. Оцени темноту кожу, шершавую от постоянного ветра, и поздоровайся с таким же вольной бродягой, как ты сам. Азамат не любил и боялся только крепких, постоянно чистых и пахнущих мылом или карболкой ладоней врачей.
Огромные кисти Дармова заставляли Азамата нервничать. Сильные, с выбитыми костяшками, белые и гладкие. Из-под рукавов темно-зеленой рубашки, жестко топорщась, выглядывала густая рыжеватая поросль, а на кистях и пальцах ее не было. А уж глядя на сами пальцы, с расплющенными и тупыми овалами ногтей, Азамат радовался, потому что Петр Ильич не работал в единственном лазарете города урологом. А у него, Пули, никогда не возникало желания проверить простату.
– Ну, к делу, так к делу… – Петр Ильич нажал на кнопку звонка, утопленного в стол. Дверь скрипнула, пропуская дневального. – А принеси-ка, братец, нам чайку. Азамат, ты же не откажешься от травничка? Да еще с медком? Вот и я так же сразу подумал, что не откажешься. Та-а-а-к, бывший боец бывшего отряда ОСНАЗ, поведай мне, каким же хитрым путем догадался о деле, имеющем к твоей персоне самое непосредственное отношение?
Азамат чуть подвигал затекшими плечами. Запястья потихоньку наливались тяжестью, перемешенной с зудом, огнем пробегавшим по сосудам.
– Тоже мне, секрет Полишинеля… – Пуля поерзал на стуле. Твердые края врезались в ляжки очень ощутимо. – Обязательно поделюсь, но вот только мне очень интересны две вещи.
– Это какие?
– Где девочка? И где мой кот?
Дармов снова расплылся в улыбке. Азамату хотелось сплюнуть от злости, а этому хоть бы что – так бы и сидел дальше, улыбчивый да довольный.
– Девочка твоя, дочка Михаила Сосновцева, сейчас находится в здании СБ. Пока, во всяком случае. А вот где мутант, что повсюду таскается за тобой, я не знаю. Мало того, что кошак жив, и не пристрелен тобой лично из-за явно нарушенного генома и опасности для жителей республики, так он еще и удрал, как доложили санитары.
Азамат скрипнул от злости зубами. Плохо дело, что сказать. Раз Леночка здесь, значит у Дармова к нему явно нечистое дело. Идти в отказ, заявлять, мол, нет, она мне никто, глупо – была бы никем, так не полез бы за ней единолично к навье.
– Так ты, отставник, поведаешь нам с Евгенией свои предположения по поводу причины твоего визита в СБ?
– Мне надо сделать что-то для вас. Тихо и незаметно.
– Каков молодец, а! – Дармов хлопнул ручищей по столу. Вошедший дневальный чуть не уронил с испуга чайник. Петр Ильич неодобрительно покосился на него и отрубил короткими фразами: – Поставь сюда. Кружки у меня есть. Выйди.
– Трубочка есть, чтобы чаек пить? – поинтересовался Азамат.
Дармов нахмурился и вновь расплылся в улыбке. Доброй она не казалась, скорее ненастоящей.
– Уколова, а расстегни-ка Азамату наручники. Ты ж не будешь от нас сбегать, в драку лезть?
– Не буду. – Пуля подождал щелчка, и с удовольствием начал растирать запястья. Закололо, кровь побежала быстрее. – Вкусно пахнет. Мята?
– И она, родимая, но немного. Вредно же, ты чего? – Петр Ильич набулькал по кружкам травяного взвара. Смородиновые листы, дорогущая земляника, душица, чуть зверобоя, и мята, куда ж без нее. Нормального чая Азамат и не пробовал, лишь слышал. Порой доводилось хлебнуть не взвара из местной зелени, а чего-то другого. Вкус настоя, темного и почему-то отдающего грибами, Пуле нравился. А вот пил он его у водников, да-да.
Делиться своими ощущениями от неплохого горячего напитка с кем-то здесь, в месте, называемом «домом», Азамат не спешил.
Во-первых, откуда он попал к водникам, Пуля знать не знал, но предполагал, что родина сухой смеси лежит далековато от течения Большого Кинеля, не говоря уж про Самарку или саму Волгу. А раз так, то география относительно пригодных и заселенных земель здесь, в Приуралье, в оренбургской степи, да и в Заволжье, расширялась. А такие сведения суть информация важная, подлежащая срочному донесению кому следует. Вот только кому следует, Азамат доносить не хотел. Совершенно. Абсолютно. Полностью.
А во-вторых… а вот во-вторых основной причиной становились водники. Прав сейчас Петр Ильич насчет кота. Саблезуб не лошадка, пусть и зубастая, но быстро стреноживаемая и дрессируемая. Саблезуб – хищник, для человека очень опасный. А он, Азамат, шатаясь с ним повсюду, плевать хотел на установленные Новоуфимской республикой санитарные нормы. Если же кто-то из СБ или санитаров узнал бы про его шашни с водниками… Нет-нет, Азамат и думать про такое не хотел.
– Смотри-ка, Уколова, наш гость что-то задумался. – Дармов усмехнулся. – А?! Нет, ты с нами? Ладно, Абдульманов, хорош ходить вокруг да около.
Дармов ударил рукой по столу, откинулся на спинку своего немаленького кресла. Вот теперь он точно стал самим собой – без маски, без притворного добродушия. Короткие волосы жестко торчали вверх, рыжея в тусклом свете. Глазки, светлые, рыбьи, ожили, блеснув зло и умно. Щеки, в легких оспинках, перестали прятать ямочки от улыбок.
– Слушай меня внимательно, сталкер. Словечко-то какое кто-то подобрал… сталкер. Эх, прошлое, да грехи наши тяжкие и дети глупые. Как оно там было, Азамат, не знаешь, откуда такое название-то пошло? Не? А я знаю… помню-помню, как жопку твою обосранную на фонтанчике в Баден-Бадене мыл, засранец. Это идиома, Абдульманов. Сталкерами величали малолетних ребятишек, переигравших в игры и обчитавшихся книг о приключениях в краю неведомых мутантов, монстроуродов и страшных опасностей. Сюда бы их, к нам, хоть ненадолго. Так вот, сталкер, дело к тебе сложное, но исполнимое. Уколова, проясни своему будущему напарнику причину нашего с тобой выбора именно его.
Азамат хотел покоситься назад, но передумал. Она не вставала со стула, и тут повернешься немного – проиграешь психологически. Как в игре в «гляделки»: моргнул раньше, о-о-оп, ты продул, лошара.
Голос у офицера СБ, Евгении Уколовой, о которой Азамат ничего раньше не слышал, стал резким:
– Азамат Абдульманов, двадцать пять лет. Уроженец Октябрьского района города Уфа. Воспитывался в интернате имени Юлаева. По окончанию заведения призван на военную службу. После прохождения курса молодого бойца в составе учебного батальона номер три, распределен в учебный отряд ОСНАЗ Службы Безопасности Новоуфимской Коммунистической Республики. Обучение прошло в сокращенный срок в связи с началом боев против бандформирований сепаратистов. Участвовал в боях на направлении Чишмов и Давлеканово, представлен к награждению в виде отпуска на десять сток. Участвовал в боях в районе…
Азамат Пуля слушал ровный и сухой отчет о своем прошлом, смотря на трещины в виде профиля Ахмет-Заки Валиди. Про бои за куски земли, не так сильно выжженной кислотой, льющейся с неба, не опаленной до полного опустошения смертельным жаром радионуклидов. Слушал, и, сам того не желая, старался увидеть за невозмутимым голосом прошлое…
Далеко на востоке небо начало светлеть, выдавая скорый восход узкой розовой полоской. Небо, очистившись от туч, сверкало мириадами уже гаснущих звезд, казавшихся такими близкими.
За пролеском, справа, сухо протрещало прерывистыми выстрелами, но красной ракеты, безмолвно вопящей о нападении, не появилось.
– Эт чего это там? – Мишка Сосновцев с хрустом стянул противогаз, игнорируя устав гарнизонной и караульной службы, потер переносицу и широко зевнул. – Опять наш Дикий развлекается?
– Ага. – Рамиль, покосившись на него, с трудом сдержал зевок. – Он предупреждал, что войну сегодня устроит. Скучно, говорит, просто так сидеть.
– Ну, он и монстр. – Сергей Саныч, все ковыряющийся в старом «ночнике», осуждающе покачал головой. – Адреналина не хватает, что ли? Ну его в баню, воевать-то. Надоело уже.
– Слышь, Саныч. – Пуля толкнул его дульником автомата, спрятанным в картонный цилиндрик из-под «осветилки». – А тебе-то чего мотаться взад-вперед? Сидел бы себе в своей радиорубке на колесах и дрых благополучно.
– Поспишь здесь. – Сергей Саныч уже привычно заворчал. – Я прогуляться решил, проверить, как батарейки зарядились…
– У тебя зарядка появилась? – Мишка уставился на связиста. – А я все думаю, чего он шляется с этой неработающей шайтан-машинкой… И давно?
– Да не-е. Вчера привезли, с Уфы. Попросил своих, они скоммуниздили в штабе и прислали. Так что давайте ко мне, если что, заряжать буду.
– Эх… – Азамат снял картонку. – Сейчас тоже постреляю. Попугаю кэпа, а, Рамиль?
Все четверо, дружно ухмыльнулись. Красные точки трассеров с шуршаньем полетели вперед, через дорогу, через овраг с узенькой речушкой, пропадая в густых, шелестящих зарослях по той, «чужой» стороне. Это не разрешалось командованием, это не экономия боеприпасов, а бесцельная трата. Но командование сидело в Новой Уфе, а ОСНАЗ торчал в наспех вырытых окопах по дороге на Стерлитамак, поэтому – предупредительный огонь, отпугивающий и мутантов, и диверсантов. А напорется на него бродяга, которому взбредет в голову дурь пробираться по ночам этими дикими местами, так не надо шляться где ни попадя.
– Ух! Хорошо-то как, Настенька!!! – Рамиль довольно улыбнулся. – Чуток встряхнулись.
Минутой позже огонь открыл тот самый пулеметчик, со стороны которого недавно они с Санычем и пришли.
– О, девиант, не спит больше, надо же. – Сергей Саныч выглянул за бруствер, заорал. – Кузя, хорош там уже палить, мы тебе верим!!!
– Так чего там было-то? – Пуле давно стало скучно, и хотелось услышать что-то интересное.
– Ну, че… – Рамиль почесался. – Достали вши, мать их… Вышел я, значит, со своей землянки. Прошелся по задним постам, смотрю, у молодых там все в порядке. Ну, думаю, пойду по часовой стрелке, глядишь, и наткнусь на какое-нибудь злостное нарушение Устава гарнизонной и караульной службы. И, представьте себе, только значит, в траншейку то я спустился, и тут… опа-на!!!
Рамиль выдержал паузу, явно подражая кому-то из инструкторов отряда, матерых бывших военных Второй армии.
– Ой, да хорош, Рамиль, не тяни, а?!! – Сергей Саныч повернулся к нему. – Мы чего тут, в кино играем что ли, Уилл Смит, блин. Рассказывай, давай уже, только, чур, не сильно ври.
– Кто, какой вилсмит?! А, ладно. – Рамиль сел удобнее и начал с явным удовольствием врать про свое единоличное героическое спасение спящего отряда. – Я, значит, смотрю, а наш Кузя как-то так интересно лежит на спине. Думаю, ну мало ли, вдруг он звездами любуется. Пойду, вместе с ним посмотрю… Всегда любил на звезды смотреть, когда их видно. Вы ж поняли?
– Да, да… – все дружно закивали, показывая, что поняли.
– И тут как раз Сергей Саныч из окопа вылез, да, Саныч? Ну, пошли мы с ним вдвоем смотреть, чего этот как его там? Да, точно, астроном там углядел, ну, на небе-то. Подходим – а он, значит, лежит, и смотрит открытыми глазами прям на нас… И молчит.
– Точно. – Саныч усмехнулся, завертел, вроде как самому себе не веря, головой. – Я ну очень сильно удивился, как это увидел. Смотрит на нас, и молчит, натурально. Ну, Рамиль, подошел и…
– Как дал ему с ноги в грудак, он же в бронежилете был. Тут Кузя и очухался, а я ему – ты чего? А он мне – я, грит, вас видел, но так испугался, что прям ни слова сказать не могу…
– Вот клоун. – Азамат хмыкнул. – Это ты его за это так отмудохал?
– Ну, да. – Рамиль снова почесался. – А чего он врет то? Заснул, так заснул, а то – увидел, испугался… Пургу какую-то прочесал по ушам.
– Понятно. – Мишка поднял рукав, посмотрев на часы. – Еще час с небольшим, и все, у-а-ха-х-а…
Все согласно закивали. Да уж, самое лучшее, что могло произойти каждый день, – это утренний уход с постов, когда можно на какое-то время просто отключиться, погрузившись в сон. И порой сон приносил кусочек той небывалой, несбыточной, далекой и желанной жизни, сгоревшей не так давно. Цветной, красивой, полной, и, несмотря на сложность, кажущейся легкой и беззаботной, хотя из всех четырех хорошо знала про нее ровно половина, Мишка да Саныч.
– Ну ладно. – Рамиль встал, позевывая. – Пойду я дальше. У меня вон там, справа, трое молодых. Саныч, ты со мной?
– Да-а-а. Пойдем пройдемся…
Ночь из густого черного бархата превращалась в серую с небольшими темными кусками наполовину прозрачную плотную кисею. Хмарь накатывала вместе с солнцем, где-то там, в высоте, упорно лезущем через низкие плотные тучи. Проявились мохнатые горбы холмов, заалела полоса на востоке, чиркнула и скрылась в глубине серой мглы неба. Светлое пятно горы Шихан, вроде бы показавшееся вдалеке, снова пропало.
– Да… – Мишка положил локти на бруствер, вздохнул. – И чего оно нам надо?
– И не говори. – Азамат встал рядом. – Мне все-таки дома больше нравится.
– Дом… Я иногда думаю, вот вернуться бы на самом деле домой. А так и не помню практически, что да как там было. Я ж в армию только пошел, на год. Девушка была, только… взяла да прекратила писать через месяц.
– Письма?
– Ага, трактаты… эсэмэски.
– Чего?
– Ай, какая разница-то! Эх, женщины… У меня подружка есть, в Деме, такая г-о-о-о-р-я-ч-а-а-а-я… А здесь даже за патроны не найдешь никого. Если бы не медсанчасть, то вообще хоть волком вой. И то одна Марина, а она женщина серьезная.
– И не говори, брат. Только вот достала она, писать в траншею ходить. Да?
Стук аккуратно прикрываемой двери донесся из-за спины. Чуть позже, как и всегда в это время, зажурчало.
Мишка подмигнул:
– Слышь чего, братишка?
– А? – Азамат ухмыльнулся.
– Плохо без бабы, говорю. Вот еще как-нибудь Маринка ссать выйдет в окопы, прямо там ее и приголублю. Не все ж капитану личную жизнь устраивать.
Журчать перестало, как отрезало. Почти тут же бухнула отсыревшая дверь. Мишка беззвучно засмеялся, снова подмигнув:
– Ну что, еще одна ночь прошла?
– Ага… Есть хочется. Давай я мотанусь до землянки. У меня там каша осталась, пожрем.
– Давай, вроде уже все. Можно сильно и не переживать. Светло уже, вряд ли уже сегодня что-то будет.
– Точно. Я быстро…
Азамат, пригнувшись, чтобы головой не задеть о низкий косяк кое-как слепленной двери, спустился в землянку. Остановился, оглядываясь на всякий случай, и увидел: слева, у поворота на остатки асфальта, ведущего в Ишимбай, разлетелись, одна за другой, красные ракеты. Затрещала, раскатываясь в утреннем тумане, разноголосица очередей…

* * *

– Эй, Абдульманов, ты заснул там? – Дармов, перегнувшись через стол, щелкнул пальцами прямо перед носом Пули.
– Нет. – Пуля отхлебнул порядком остывшего травничка. – Таких, как я, сейчас не так и мало.
– Это мне решать, мало или много. Ты, боец, еще не сполна расплатился перед партией и народом, знаешь ли.
– Куда там… – Пуля смотрел прямо на него. – Небось еще и должным остался? Петр Ильич, мы с Новоуфимкой рассчитались сполна, у Стерлика и здесь, по течению Белой, и в самом городе. Из сотни человек ОСНАЗа, если не секрет, сколько живых осталось?
– Да что ты, прямо-таки голос моей нечистой совести, ну-ну. – Дармов достал «ногтегрызку», отщелкнув пилку. Взялся за левую руку, еле слышно вжикая металлом. Эту привычку Пуля заприметил еще во время службы. Постоянно, чуть выпадала минутка-другая, Дармов брался на собственные ногти. – Сколько вас от пуль полегло, сколько легкие выблевали из-за кислоты, сколько сдохло от гангрены, лучевой или поноса… Ты мне тут правду матку не режь, боец. Тебя комиссовали только для того, чтобы не убивать героического защитника границы. Тебя и твоих упырей дружков, выживших пять лет назад. Хотя, как по мне, стоило бы не отпускать так просто.
– Это верно. Один вред от нас.
– А нет? – Дармов протянул руку, дождавшись папки от Уколовой. – Не вред, что ли? Контрабандист несчастный.
Пуля напрягся. Азамат Абдульманов, хороший и надежный товарищ, отличный боец, комиссованный по совокупности контузии, ранения и отравления ядовитыми испарениями, никак не мог быть контрабандистом. Он, Азамат Абдульманов, оставшись без дела, стал сталкером. И не более.
А вот сталкер Пуля, и на своих двоих, и отбив весь зад на лошадиных спинах, за пять лет исколесивший огромный и доступный кусок Поволжья, контрабандистом являлся. И сюда, в Новую Уфу с окрестностями, порой таскал вещички, за которые Дармов не просто не погладил бы по головке отеческой ладонью. Не-не, Петр Ильич, если что, с него просто спустил бы шкуру. Что-что, а наркоту партия запрещала.
– А, напрягся, хе-хе. – Дармов хищно улыбнулся. Погрозил пальцем. – И правильно сделал. За доставленную тобой в прошлом году партию дури растительного происхождения тебе светит каторга. Или медленная и мучительная смерть через повешение за шею. Сам понимаешь, что оба варианта плохи, да? На работах сдохнешь тоже не особо быстро, но все же поживешь. А когда тебя подвесят, так и того хуже… душа к гуриям не попадет, ибо выйдет на свет божий через задний проход. Вся такая заляпанная нечистотами. Ты ж у нас муслим?
– Я верю в Аллаха единого. – Азамат не поддался на провокацию. Дармов откровенно наслаждался возможностью поиграть в кошки-мышки. – Так что, да, мусульманин.
– Не обижайся, Абдульманов, я пошутил. Ну, теперь понятно, что мне многое известно? Вот и молодец. Но ничего, мы твой позорный опыт обратим на благо и процветание нашей с тобой коммунистической родины. Или как тебе больше нравится, просто родины? А пусть так и будет, уговорил, чертяка языкастый.
Пуля напрягся. Перестав просто трепать языком, Дармов явно подошел к самому делу.
– Ты единственный из всех твоих дружков и товарищей, кто не просто жив. – Дармов перестал улыбаться. – Ты не спился, не переболел всеми возможными болезнями, превратившись в дряхлое убожище, не отрастил непонятно на чем пуза до колен. А еще ты знаешь те места, куда отправишься в ближайшее время, потому что откуда-то оттуда ты и тащишь к нам всю эту дрянь. «Пятерка» и «маслята» не пахнут ничем, кроме смазки, Абдульманов?
Азамат промолчал.
– Тебе дорога та маленькая лохматая замарашка, оно понятно. Жаль, вовремя не узнал про беду Сосновцева. – Дармов отхлебнул, поморщившись. – Ну, и что это такое? Эй, дневальный! Принеси горячего чаю, давай, иди, выполняй.
– Петр Ильич… – Уколова, молчавшая долго и незаметно, кашлянула. – Разрешите?
– Конечно, Женечка, говори.
– Я не совсем уверена в Абдульманове как кандидате.
– Хм… – Дармов потер переносицу. – Я тоже… но выхода-то у нас, Евгения, нет. Время поджимает, наш друг Пуля знает дорогу и места, что остается? Совершенно верно, Уколова. Остается отправить именно его.
– Куда? – Азамат снова уставился на выщербленного Ахмет-Заки.
– Далеко. – Дармов, наконец-то, положил «ногтегрызку» на стол. – В бывшую Самарскую область. А именно в городок с красивым названием Отрадный. Знаешь такой?
– Знаю. – Пуля поежился. – Далеко и опасно. И если все выгорит, то отпустишь меня с Мишиной дочкой?
– Именно. И даже доплачу, так и быть.
– Не надо. Когда выезжать?
– Ишь, какой, выезжать ему… Капитан Глухарев, пят’як, доморощенный. Утром, до Белебея, ветку дотянули именно туда. Там вас встретит наш человек, работающий с торговцами так называемого Золотого, то бишь Шамиля Абдулмазитовича Алтунбаева. Доставит в Абдулино, и дальше вы пойдете с ними.
– Мы – это кто?
– Ты и вот эта милая девушка. Старший лейтенант Уколова!
– Я!
– Умница. У тебя все готово?
– Так точно.
Дармов кивнул.
– Вот так-то, Абдульманов, ты снова на службе. Только служба твоя с этого момента совершенно секретная. Понимаешь? А это что за черт?
Где-то в здании кто-то дико заорал. Хлопнул один выстрел, второй. Дармов даже не успел подняться, как в дверь влетел дневальный.
– Товарищ майор, там зверюга какая-то… мутант, что ли.
– Что за ерунду ты несешь?
– Да зверь внутрь проник. Кот, только огромный.
Дармов покосился на Азамата, плотно сжавшего губы и уставившегося на самого Петра Ильича.
– Не стрелять в животное! – кулак майора грохнул по столу. – Загнать его куда-нибудь и не соваться! Кто пальнет еще в кота – сгною! Исполнять!
За дверью грохнуло из чего-то серьезного. Азамат вскочил со стула, двинувшись к двери. Евгения, шагнув в сторону, целилась в него из матового ТТ.

* * *

Оренбуржье, где-то рядом с н.п. Бузулук (координаты: 52  °46  '00  ''с. ш., 52  °16  '00  ''в. д.), 2033 г. от РХ  

Третий и Пятый залегли на верхушке холма. Под ними, темнея выж-женными коробками домов, торчал небольшой поселок.
Приземистая и низкая постройка, с прямоугольником «гнезда» на самом верху крыши, стены из бетонных плит, затянутые поверху спиралями «егозы», горбящиеся покрытия переходов, ведущих от постов к основным зданиям. И выпачканные темными липкими потеками цистерны, много цистерн, наполовину врытых в землю. А еще… еще Третий и Пятый, разглядывающие поселение в бинокль и прицел на винтовке, видели еще кое-что очень важное.
Качалки, самые настоящие и работающие нефтяные качалки. С десяток таких, похожих на странных головастых птиц, равномерно поднимались и опускались. Третий толкнул Пятого, показал – наблюдай, и тихо исчез с верхушки холма. Начало похода казалось очень неплохим.
Мазутчики, первая цель отряда Инги Войновской, крошечное поселение бывших нефтяников, переживших удар по Тоцкому полигону именно здесь. От Бузулука до форпоста Ордена – шестьдесят километров по прямой. Команда проехала ее за десять часов, быстрее не вышло.
Третий, упакованный в ОЗК, добрался до стоянки отряда за пятнадцать минут. Иначе не получалось – Войновская не знала точного расположения крепостцы мазутчиков и рисковать не хотела. Солдат бежал, стараясь уложиться в минимальное потраченное время.
Раз-два! Бежать в ОЗК не просто неудобно. Левой, левой! Снимая комплект – выжимаешь нательное белье. Раз-два, раз-два! Главное, поймать ритм. Не сбить дыхания, не пытаться стащить с лица маску противогаза и вдохнуть воздуха. Левой, левой!
По Тоцкому ударили сильно, как и по Донгузу – шандарахнули сразу несколькими тактическими, превратив полигон в выжженную пустыню. И для уверенности запулили вслед еще несколько зарядов чего-то мерзкого. Система ПРО смогла отбить лишь две ракеты из трех. Последняя вмазала куда и требовалось.
Третий бежал вперед, ориентируясь на хорошо заметные уродливые кусты. Раз-два, раз-два! Ноги разъезжались по хлюпающей грязи. ОЗК Третий намеревался выбросить, этого добра в машине обеспечения навалом, бери – не хочу. Глина, жадно цепляющаяся в рубчатую резину чулок, отдавала смертью. Не быстрой и милосердной, нет – чавкающая бурая жижа разила медленным и мучительным подыханием, тем самым, очень болезненным и невыносимо долгим.
Раз-два, раз-два! Третий вполне четко осознавал опасность этого места, майор не скрывала от подчиненных ничего, связанного с боевыми операциями. Левой, левой, вперед, солдат.
Третий помнил прошлого Седьмого – тот провалился в небольшую каверну, наполненную красноватой жидкой взвесью. Его вытащили, на ходу сдирая амуницию и одежду. Майор всегда брала медика, и медик всегда был хорошим: Седьмого, с ног до головы, обработали раствором через пульверизатор, ему вкатили лошадиную дозу из ампулы с золотистой жидкостью и еще одну из ампулы с прозрачной. Майор никогда не бросала своих.
Раз-два, раз-два! Нетренированный глаз не заметил бы Девятого и Шестнадцатую, снайпера и его номера, даже проходя мимо. Третий увидел их за два десятка метров.
Седьмому стало плохо еще до приезда на базу. Он умер на руках товарищей, но не мучился – майор подарила ему быструю смерть. Она же чуть позже отправила в мир без боли Пятнадцатого.
Майор ждала разведку, стоя на броне «Выдры».
– Докладывай. – Войновская не снимала респиратора, голос шел глухо, но понятно. Давно понятно всем ее бойцам.
Инга слушала Третьего, уже расписывая необходимую партию. Поселок «мазутчиков» был обречен давно, сразу же после его обнаружения первыми рейдерами Ордена. Сами жители, добывавшие из-под земли драгоценное черное топливо, про свою участь не подозревали или игнорировали подозрения. И зря.
– Двигатели запустить. – Инга нажала тангетку переговорного устройства, прижав старый шлемофон к уху. Посмотрела на уже ушедшие вперед боевые тройки. – По ракете все вперед.
Ракета, взмыв вверх яркой белой вспышкой, быстро поднялась над тощим леском.

Поселок практически не сопротивлялся, и это стало благословением для его жителей – пощады в случае сопротивления ждать не приходилось.
– Дурак ты, Вася. – Инга остановилась прямо перед носом одного из «мазутчиков». Мыском сапога чуть приподняла вверх голову. – А должен быть умным, ты же здесь за главного. Корчишь из себя героя зачем-то. Посмотри на товарища, на своего бывшего и проштрафившегося коллегу.
Героями жители поселка не были – сдали самого задиристого из трех собственных «командиров» сразу же, не сопротивляясь. Хотя они и так не очень сильно пытались возражать доводам людей Войновской.
Часовые на постах кто сдался, кто умер, а кто даже и не проснулся, пока не получил несколько сантиметров заточенного металла в горло. А так… а так, в частностях и в целом, поселок этих самых нефтяников оказался к бою не готов. Возможно, окажись на месте бойцов Ордена очередная банда, жители повели бы себя по-другому. Наверное, были бы и жертвы среди напавших, и затяжной бой, и прочие милые радости, сопутствующие насилию.
А вышло так, как вышло – и сдались сразу, и старших и ответственных товарищей сдали тоже незамедлительно. Войновская смотрела на солдат, занимающих низенькие вышки, солдат, наполняющих баки горючим, солдат, охраняющих согнанных на небольшой пятак земли жителей. И про себя радовалась собственному упорству, заставившему ее настоять на отправке с ее группой еще и трех грузовиков с бойцами оставленного позади учебного центра и одновременно форпоста Ордена. Мысль оказалась верной, стоящей и замечательной.
Дело за малым – осталось убедить вот этого самого упрямца, упорно сверлящего ее взглядом снизу, потешно шевеля усами, испачканными в грязи. Двое других, скорее всего, уже согласны на все, но они Войновской были без надобности.
Краснорожий, явно с больным сердцем крепыш оказался не кем иным, как местным каптером. Интендантом называть его было глупо, людей в поселке жило чуть меньше одной роты по численности, и это с детьми. А каптер, пусть и считавший себя невозможно важным и нужным, Войновской сразу же стал неинтересен.
Третьего из местных отцов-командиров, сейчас спокойно и незамысловато вздергивали непосредственно на воротах перед его собственным домом. Почему?
Потому что человек, ответственный за оборону поселка, а именно таковым и оказался седой мосластый мужик в вытертом камуфляже, экзамен просрал. И кто, как не он, лучше других подходил на роль козла отпущения и живого примера для устрашения? Пока еще живого – судя по энтузиазму Десятого и Двадцатой, оформлявших ему путевку в небытие, ждать встречи с потусторонним ему оставалось недолго.
А вот измазанный грязью усач… вот он оказался очень важным человеком. Потому что… Потому что не будь его, этого вот Василия Анатольевича с тонкими тараканьими усиками, не двигались бы мерно, вверх-вниз, металлические клювы качалок. Инженер поиска, разработки и добычи нефтяных месторождений, не больше и не меньше. Сейчас с разбитым ртом, делавшим его похожим на только-только полакомившегося свежатинкой кровопийцу, он молчал и не хотел принимать условия Войновской. Вернее, условия Ордена, диктуемые тонкими и твердыми губами майора Войновской.
– Повторюсь, Василий… ты дурак, – майор присела, взяв инженера за волосы. ОЗК и противогазы им не пригодились: экспресс-анализ воздуха и почвы говорил об отсутствии смертоносных химических или радиационных соединений, элементов и включений. Инга поняла это и так, лишь увидев развешанное на веревках белье и колодцы в каждом дворе, но при отсутствии порядка наступает хаос, а Орден придерживался порядка.
Перчатки Инге делали на заказ. Кожа, гладкая и матово черная, мягко облегала сильную кисть, сейчас спокойно задиравшую голову инженера все выше. Тому явно было больно, к бурым подсохшим потекам на подбородке добавился свежий кармин. Инженер молчал, прикусив разбитые губы изнутри.
– Смотри, бестолочь! – Инга рывком развернула того лицом к дергающемуся в петле неудачнику. – Смотри и понимай, что это значит.
Она говорила тихо, так, чтобы слышал ее только усатый. Жители поселка столпились поодаль, согнанные в кучу ее людьми, одинаково безликими под вязаными черными масками «омоновками». Войновская не любила причинять боль, но знала, когда без нее не обойтись.
– Сейчас у тебя все два варианта дальнейшего развития событий, и мне очень хотелось бы услышать от тебя верный. Для нас обоих. Хочешь что-то сказать?
Инженер Василий, по возрасту годящийся майору Войновской в отцы с дядьями, или как минимум в совсем уж старшие братья, покосился на нее дикими от ярости глазами. И это было хорошо. Инга порадовалась именно такой реакции этого наверняка сильного, человека.
– Распусти людей по домам, – просипел инженер. – Или хотя бы загони в хлев для скотины. Скоро пойдет дождь.
Инга довольно кивнула:
– И?
– И мы поговорим. Своих людей ты бы тоже спрятала, или хотя бы прикажи не снимать химзащиту. Дождь придет с Тоцкого.
Майор довольно улыбнулась – Василий Анатольевич не обманул ожиданий. Даже глядя на вытянувшегося, с вываленным и сизым языком повешенного, он не трясся, как интендант. Мыслил логично, думая о людях и о дожде с Тоцкого, ведь оттуда могло принести что угодно, от остатков бактериологических зарядов до содержимого могильников ядерных отходов, вывернутых наизнанку во время Войны.
– Поговорим у тебя?
Инженер не стал снова молчать. Согласился. И это полностью устраивало майора Войновскую.
Домик у него оказался небольшим. Две кровати, солдатские, недавно выкрашенные серой краской. Печка в углу, уже разогревшаяся и начавшая петь песни в колена трубы. Умывальник, подвесной, с побелевшим цинковым покрытием, стол, три разнокалиберных стула. Фотография в рамке: сам инженер, очень молодой, красивая девушка в платье с красными цветами и запеленатый сверток, мирно спящий у нее на руках.
– Сына зовут Сергей? – Войновская палочкой чистила сапоги. Грязь, черная и густая, мерно падала на выскобленные доски.
– Да, – инженер сел, пока не выказывая своей новой тревоги.
– Хорошо… – Войновская сняла шлем, аккуратно поставила на стол. – Предупреждаю сразу, Василий Анатольевич, дабы у тебя не возникало глупых мыслей – не стоит. Не стоит пытаться дотянуться до автомата вон в том шкафу или достать топор из-за шкафа. Не стоит думать про захват меня, это не получится, и дело вовсе не в том, что три бойца остались за дверью. Я не стану тебя убивать, но зато сделаю больно. И куда больнее придется твоему ребенку, пусть и давно выросшему, но так им для тебя и оставшимся. Мы договорились?
Инженер кивнул.
– Хорошо. Мне не обязательно слышать от тебя ответы на заданные вопросы, достаточно кивнуть или наоборот. Приступим?
Инженер, как игрушка, повторил движение головой.
– Очень хорошо. Ты знаешь про нас? Давно? А ты не дурак, как я и полагала, Василий Анатольевич. Итак, для того, чтобы убрать в сторону нелепые домыслы и байки, расскажу тебе про меня и Орден, представляемый здесь мною. Мы – та сила, что должна повернуть вспять нашу историю. Под нашей историей мы имеем в виду судьбу страны и, в частности, того места, где проживаем. Мы соседи, и это ты знаешь, хотя бы по слухам, постоянно возникающим среди отребья, населяющего Оренбургскую губернию.
– Нам есть, что поворачивать вспять?
Инга постучала пальцами по столу.
– Сарказм вполне обоснован, но меня радует твое отношение в плане «нам». Ты уже понял свою задачу?
– Вы не станете угонять людей к себе? Вы же постоянно набираете рабов, я слышал про это, но не очень хотел верить… – инженер кашлянул в кулак, смотря на нее с видимой надеждой.
– Не глупи и не порть впечатления. – Инга уставилась на него, заставив отвести взгляд. – Мы не людоеды, не сатрапы и не желаем иметь крепостных. Те, кто оказывается на работах у Ордена, заслужили это.
– Чем?
– Упрямством. Бунтом. Нежеланием понимать необходимое. Они не пошли по одной дороге с нами, решив жить только для себя.
– А Орден делает что-то для всех? Надеюсь, что у вас нет лозунга о счастье для всех и даром?
Инга чуть помолчала. Природа людей всегда была ей интересна. Достаточно лишь вытащить его из грязи, дать сесть на стул в собственном доме и вот, получите, он же снова готов стать независимым и гордым. Стоило причинить ему боль. Для урока. Этим она и занялась.
Когда инженер смог открыть рот и ответить, а слепящая и обжигающая раскаленным железом боль от удара стеком отступила, майор уже начала говорить. Голос доносился как сквозь вату, но слушал он теперь очень внимательно. И старался делать это без сарказма даже в повороте головы.
– Даром не бывает ничего и не для кого. Все, имеющееся у каждого из нас, стоит заслужить. Если ты по своему скудоумию полагаешь собственной заслугой вон те работающие качалки, ты ошибаешься. Они качают лишь потому, что когда-то кто-то вовремя нажал на кнопку и перехватил ракету, потому что не так давно я не дала приказ вспороть каждому из вас живот и залить туда нефти-сырца. Это реальность нашего мира, и ты примешь ее, инженер. Ты можешь сказать мне, что требуется от тебя и твоих людей в свете последних изменений?
Инженер ответил сразу, все еще прикрывая ладонью шрам, уродливо набухший и сочащийся кровью на лице. Он ответил ожидаемое, то, что и хотела услышать майор Войновская.
Люди будут работать здесь, прилагая все свои усилия на благо Ордена, нефть будет добываться в нужных объемах и необходимого качества. Он сам, лично постарается произвести необходимую разведку во всех предполагаемых местах залегания углеводородов. Все солдаты Ордена, остающиеся охранять жизни и покой жителей поселка, будут взяты на полное содержание и…
– Смотри сюда. – Инга перебила его, развернув на столе карту. – Что сейчас происходит вот здесь?
Инженер покосился на нее, наклонился к карте. Еле заметно вздохнул. Инга его понимала: тяжело лишаться собственной свободы, особенно в обмен на призрачную защиту. А если в это же время ты берешь и сдаешь еще кого-то, и в этом майор не сомневалась, такого же, как ты сам, то легче не становиться. А именно этим инженеру и было предложено заняться.
– Я тебе подскажу, Василий Анатольевич. – Инга улыбнулась. Когда стоило, хотя такое случалось крайне редко, она улыбалась именно так, очаровательно, душевно, тепло и любя собеседника. Хотя вряд ли ее вполне себе ослепительная улыбка порадовала инженера, тем более что оказалась не очень ровной: с левой стороны Инга старалась не поднимать верхнюю губу. Выбитый месяц назад зуб она так и не успела восстановить хотя бы металлическими коронками.
– Вот здесь, по имеющейся у меня крайне достоверной информации, находится новый пласт Мухановского месторождения. И именно вот тут, совершенно случайно, сохранилась нефтеналивная станция Кротовка. Я ведь права, да, Василий Анатольевич?
– Да.
– А вот здесь, – палец, облитый черной лайкой перчатки, пополз влево, – сами себе хозяева в крепости Кинель. Один из самых больших железнодорожных узлов Куйбышевской железной дороги, я снова права?
– Да.
Майор посмотрела на карту. Двести километров, всего двести километров, когда-то преодолеваемых меньше, чем за три часа. Она верила в это и одновременно не могла такого представить. Да, Инга понимала: такое возможно. Но всего несколько часов?
– Ты знаешь людей оттуда, а они знают про тебя, – она не спрашивала, она утверждала. – Скорее всего, именно в Кротовке у тебя есть кто-то знакомый еще с довоенных времен.
Инженер нахмурился. Странно, но сейчас он не напоминал униженного человека, даже с таким свежим шрамом.
– Так и есть.
– И кто он?
– Это она. Начальник колонии Кинеля, взявшего Кротовку под свою руку. Ее зовут…
– Позже. – Инга позволила себе еще раз улыбнуться. Все, рассказанное Шатуном, недавно побывавшим и здесь, в поселке «мазутчиков», и там, в такой необходимой Кротовке, оказалось правдой. Люди перестали бояться огромных расстояний и налаживали связи. Не ударить сейчас, когда послевоенный мир начал потихоньку узнавать сам себя заново, станет гибелью Ордена. Пока они не поняли, пока не объединились, надо начинать бить. А раз так, то приказ Мастера приобретал еще больший вес – девочка необходима не только ему, нет, пока еще неведомая Дарья стала нужна и Ордену, даже если сам Орден пока ничего такого и не подозревал.
– Твой сын знаком с этой женщиной, командующей гарнизоном в Кротовке?
Инженер дернул щекой.
– Да, но давайте лучше я сам…
– Нет. – Инга не спешила сворачивать карту. – Твой Сергей останется жив, если все сделает как надо. И если ты сам, Василий Анатольевич, не разочаруешь меня и Орден. Твоя голова, твои знания, твой опыт стоят куда дороже жизни одного парня, даже если он и твой сын. Но не переживай, за его безопасностью будут следить лучшие люди моего отряда. А теперь покажи мне, инженер, как ты умудрился добраться туда и обратно, ведь сдается мне, что дорога тут очень небезопасна.
– Я покажу, покажу! – инженер взял предложенный карандаш и начал делать пометки на карте. Потом поднял голову, не побоялся еще раз посмотреть прямо в глаза Войновской.
Что он видел? Или кого? Инга не искала ответов в его глазах. Она давно стала той, кем должна была.
– Почему вы уверены, майор, что я не наплюю на собственного сына, лишь бы избавиться от вас и ваших убийц? С оставшимися солдатами мы сможем справиться. А потом – ищи-свищи ветра в поле.
Инга достала из планшетки, висящей на ремне, блокнот и карандаш. Пройти эти двести километров – непростая задача, ответить инженеру намного проще.
– Потому, Василий Анатольевич, что мы все потеряли чересчур многое и теперь владеем слишком малым. И раз так, то мне не стоит бояться, применяя старый и добрый принцип.
– Какой именно?
– Доверяй, но бери в залог ценности.

* * *

Самарская обл., крепость Кинель (координаты: 53  °14  '00  ''с. ш., 50  °37  '00  ''в. д .), 2033 г. от РХ  

Морхольд придирчиво осмотрел обновки Дарьи. Результат ему понравился. Выходить в сторону Отрадного им предстояло завтра вечером, вернее, ехать по «железке» к Кротовке. Времени для экипировки хватало.
– Так, вот это надо обязательно, – сталкер взял ОЗК и бросил девочке. – Размер стандартный, так что тебе подойдет. А где надо, так подгоним. Сколько? Да ты че, старый, рехнулся? Сколько патронов? А не набросить сверху лопаткой по горбу? Ну надо же, спасибо тебе родной, нашел-таки за что скинуть. Вот и я ж тебе русским по белому говорю, что красная цена твоей «химзе» всего-навсего… пятнадцать патриков. Семеркой тебе? Да, конечно, и болт на воротник положить. На, хрыч, пятерку, и еще пяток «маслят» за беспокойство. Дарья, едрена кочерыжка, ты там чего делаешь? А ну-ка, мамзель, ком цу мир.
Дарья виновато пожала плечами. Да, совершенно ненужные побрякушки, сделанные из синеньких, зеленых и красных стеклышек в поблескивающем металле, красивые. Почему? Этого девушка не смогла бы объяснить даже под дулом пистолета. Ну вот как объяснить практически нанятому сорви-голове и ухорезу странное теплое чувство, возникающее в груди? Про желание взять, и померять во-о-он то колечко?
Морхольд вздохнул, проследив взгляд подопечной, невольно возвратившийся к золотым цацкам.
– Нравится?
– Угу… – Дарья нахмурилась и отвернулась.
– Ну, ты, прям фамфаталь, блин… – Морхольд почесался в затылке. – На дворе ад, живем, черт пойми как, сама говорит, мол, кранты нам могут быть, а все туда же. Висюльки, побрякушки, браслетики и сережки. Одно слово, ба… женщина.
Дарья рассердилась и отошла, намертво застыв у лотка торговца ножами. Морхольд догнал ее чуть позже, встал рядом, рассматривая товар, выложенный суетливым торговцем. Поглядел на синие от холода руки торговца, снова покосился на разложенные изделия.
– Нож хочешь?
– Нет, топор. – Дарья взяла один из клинков. Длинное узкое лезвие, плавно изогнувшееся к концу щучьей мордой, неглубокий дол, наборная, из пластиковых цветных пластинок, рукоять. – Топором мне сподручнее. Я ножом если и умею работать, так только на кухне. Я ж баба, чего с меня взять.
– Понятливая у тебя телка, землячок, – торговец расплылся, показав черные пеньки вместо зубов и три пока еще державшиеся коронки сероватой стали. – Своя, иль купил у кого?
Дарья дернула плечом, глядя на него. Морхольд положил руку ей на плечо, наклонился к торговцу, аккуратно забрав у девушки нож. Заточенный треугольник качнулся, точка света, прокатившись по стали, замерла на острие. Дядька чуть отодвинулся, скрипнув колесиками – стало заметно увечье, сделавшее немалого мужика короче самой Дарьи.
Ноги заканчивались на середине бедер, старые ватники, перехваченные ремешками, стягивали их, не давали распускаться. Однако торгаш вовсе не казался из-за этого слабаком.
– Это моя… племянница, земеля. – Морхольд подкинул нож, перехватил за лезвие и вернул хозяину вперед рукоятью. – Из чего ножик-то?
– Из рельса. Хорошая финка, браток. Хош, картошку чисти, хош кровушку пускай.
– Ну да. – Морхольд кивнул. – Не, благодарю, но товар нам твой без надобности.
– Так, а чего тогда свет заслоняешь, земляк, а?! – фиксатый нахмурился. – Ты это, давай, иди…
И зашелся в глубоком, харкающем, перекатывающемся внутри кашле. Согнулся пополам, держась за горло и грудь, заперхал, сплевывая шматки соплей, слизь, черную смоляную слюну, и красные ошметки.
– Однако, – Морхольд торопливо дернул Дарью и зашагал в сторону, – нам с тобой еще много чего сделать надо.
Повернулся, еще раз глянув на девушку. Странноватый оттенок у глаз, ничего не скажешь. Стоит поменяться освещению, в ту или другую сторону, так они сразу или темнеют, или наоборот. Или старость брала свое, и зрение садилось, медленно, но верно.
Рынок размещался в одном из пока пустовавших зданий депо. Старое, но крепкое, построенное давным-давно из красноватого кирпича, с двускатной крышей из прочных листов металла. Понятное дело, окна, когда-то высокие и широкие, пропускающие солнечный свет, сейчас оказались полностью закрытыми. Сваренные из вагонных дверей щиты, надежно притянутые толстенными анкерными болтами, посаженные на цемент и вдобавок, скрепленные толстыми полосами железа, закрывали проемы полностью. В самом начале сюда, не боясь беспорядков, сгоняли всех, оказавшихся рядом со станцией – мест в бомбоубежище, располагающемся под станцией, хватало далеко не на всех желающих, но, как ни странно, выжили многие.
Теперь, спустя двадцать лет, удачно встретивший атаку Кинель отдал кусок депо для торгашей и поступил правильно. Жители окрестных поселков, хуторков и деревенек шли сюда постоянно. Тащили на собственном горбу, катили на тележках и тачках свой товар. Привозили еду и другие вещи, без которых не проживешь. Немного доплачивали в нескольких километрах, остававшихся до крепости, и дальше путешествовали с относительным комфортом, набившись в скотовозки и открытые платформы.
– Перестань вести себя как маленькая обиженная девочка, – буркнул Морхольд. – Я не виноват, что сейчас тебе куда важнее купить хорошие сапоги и куртку, чем какие-то бесполезные цацки.
– Да. – Дарья шмыгнула носом. – У мамы сережки были, такие, знаешь, голубенькие.
– Бирюза, скорее всего, – автоматически сказал сталкер. – Красивые?
– Очень.
Морхольд больше не задавал вопросов.
– Люблю цивилизацию.
– А?
– Дашенька, несмотря на твой юный возраст и полученное воспитание, ты точно не тупа или глупа, так что не корчи из себя деревенскую простушку.
– Хм. Не буду. Только это…
– Чего?
– Какая ж тут цивилизация?
Морхольд ухмыльнулся, остановившись.
– Рынок?
– Рынок.
– Торгуют?
– Да. И что?
– Никто никому горло не режет, если что? Цивилизация.
– Открыто не режут. – Даша пожала плечами. – Ночью, если не заплатят…
– Вот что ты за человек, а? – Морхольд вздохнул. – Нудишь, как бабка старая. А то я не знаю, что ночью почикать могут, если дань не заплатишь, ага. Я не о том. Один хрен – торгуют открыто, не боятся, не прячут товар. Ты посмотри вон, сколько всего лежит, а?
Лежало, стояло, висело и переминалось с ноги на ногу действительно немало, и это несмотря на то, что базарный день выпадал только через двое суток.
– Вон, видишь, торжество генетики еще чуть ли не советских времен! – Морхольд ткнул пальцем на красивую, черную с белыми пятнами, лобастую буренку, мирно жующую жвачку. – Сейчас каких только тварей из них не выводится, а эта, поди ж ты, нормальная.
– Вряд ли… – протянула Даша. – Хозяин у нее Яшка Цыган.
Морхольду явно захотелось возмутиться, но ушлая малолетка оказалась права: буйно-кудряво-черноволосый тип, в кожанке, с золотой цепью поверх где-то найденной рубахи, видать, тот самый Цыган, решил покормить свою красавицу. И бросил прямо перед ее мордой еще живую крысу, ловко выхватив ее из корзины. Буренка чуть дернула головой, крыса пискнула, и клычищи скотины тут же начали превращать ее в новую порцию жвачки.
– Цыган, одно слово, – виновато развела руки Даша. – Ну, ты просто его плохо знаешь.
– Ну да. – Морхольд сплюнул. – Но в целом-то…
– В целом – да.
– Не, ну, смотри, вон… точильщик, опять же.
Даша кивнула. Ну, точильщик, сидит себе, ногой на педаль жмет, диск крутит ременным приводом, и что? Куда ж без точильщика? Конечно, можно самой иглы да ножи точить и бритвы править, только у него же всяко лучше получится.
– Их до войны не было разве?
Морхольд покосился на нее, но не ответил.
Рядом с жужжащим точильным станком, весело переругиваясь с его хозяином, колошматил киянкой по старой кастрюле слесарь, он же лудильщик и он же, судя по огромному аккумулятору, паяльщик. Посуды, ведер и прочего хозинвентаря рядом с ним хватало.
– Это… – Даша запнулась. – Ну, мне бы…
– Чего? – Морхольд покосился на нее. – Че эт мы такие скромные и даже испуганные, а?
Он проследил ее взгляд в сторону аптеки, красовавшейся свежевыкрашенной вывеской, пригляделся к густо-малиновому лицу и зло цыкнул слюной через зубы.
– Етишкин ты свет… месячные, что ли?
Даша практически побагровела и торопливо закивала. Морхольд положил ей руку на плечо.
– Молодец, что сказала. Живот сильно болит в это время? Нет? Уже хорошо. Пошли, купим все необходимое.
Из просторного внутри помещения, заполненного запахами камфары, спирта, валерианы, воска и еще как минимум сотни других веществ, они вышли со «всем необходимым». Внутри свертка тонко выделанной кожи с завязками лежали десять чистых и пахнущих чем-то приятным плотных марлевых прокладок.
– Спасибо. – Даша вздохнула. – Ну…
– Не ну. – Морхольд усмехнулся. Как-то горько, безрадостно. – Это правильно. Ладно, пошли. Нам с тобой еще много чего купить надо.
Торговали на рынке чем угодно. Разложившись на сколоченных из чего попало лотках, продавали нужное и совершенно необходимое, полную ерунду и законченные глупости. Некоторые глупости вызывали желание пристрелить для начала сам товар, потом владельца. Кому и для чего может потребоваться клушка, выросшая до размеров хорошего бобика, выкрашенная в красный цвет и отличающаяся от беспокойно клохчущих товарок не только ростом, но и длинными шпорами и клювом с зубами?
– Тут начали бои устраивать. – Дарья кивнула на чудо-юдо, искореженное ненаправленной мутацией в черт знает каком поколении. – Петушиные.
– М-да, давно в Кинеле долго не жил, ага… – Морхольд покачал головой. – Век живи – век учись. Пошли обувь искать.
Найти искомое вышло не просто и не сразу. Взаимный обмен ядерными ударами прошелся не только по военным объектам, искалечив мир и жизни. Найденные сталкерами на хотя бы как-то законсервированных складах одежда и обувь росли в цене год от года. Если везло, то можно было стать обладателем настоящих яловых сапог. Ну, в случае, если бродяга отыскал клад, хранящий в своих закромах добро годов так с семидесятых. Если везло больше, можно было отхватить практичные комбинированные ботинки из синтетики и кожаных вставок, с литой подошвой, служившие свой срок с достоинством и ответственностью.
Сапожники, редкие и ценные, жили кум королю, если не попадали под «накат» кого-то из авторитетов. А авторитетов в крепости Кинель хватало.
– Доброго дня, – поздоровался Морхольд с пожилым мастером, сидевшим за окошком небольшой конуры, заставленной колодками, рваными и относительно целыми ботинками, башмаками, сапогами и прочими их коллегами. На видном месте, подвешенный за шнурок, болтался самый натуральный кед с большой звездой. – Нам бы девушку обуть.
– И вам… – шевельнув седыми густющими бровями и основательным длинным носом, сапожник оглядел сталкера с ног до головы, – …уважаемый, не хворать.
– Мне сказали, что вы тут совсем недавно, но в своем деле хороши, и у вас можно приобрести что-то готовое, без предварительного заказа. – Морхольд улыбнулся честнейшей улыбкой. Старика он и в самом деле раньше не видел, хотя на рынок наведывался не так уж и часто.
– Да чтоб им подавиться крысятиной, таким благожелателям! – сплюнул сапожник. – Это кто один из лучших, я? Один из лучших?! Коля!
Проходящий мимо детина в серой униформе безопасности Кинеля развернулся, мрачно просканировав тусклым своим взглядом Морхольда и Дарью.
– Да, дядя Изя?
– Вот скажи, Коля, я один из лучших сапожников, или как?
– Лучший, дядя Изя, – здоровяк улыбнулся. – Сам вот ваши сапоги уже второй месяц ношу, не нарадуюсь.
– А, что я говорил! – сапожник махнул молоточком. – Я Исаак Абрамович Вайсман, я делаю обувь с семи лет, а до этого ее делал мой отец, и дед, и…
Морхольд поднял руки, мол, признаю ошибку, был молод, неуравновешен и слегка глуп, искуплю и исправлю. Причем прямо сейчас, патронами.
– Девушку обуть? – Исаак выглянул из окошка, примерился к растоптанным и просящим каши ботинкам Дарьи. – Тридцать седьмой размер, ой-вэй, как у моей сестры, такая маленькая аккуратная ножка. Заходите, красавица!
Морхольд заходить не стал, развернуться внутри будки казалось делом нереальным. Встал за дверью, поправив тесак под курткой, и задымил, слушая говорящего и говорящего без остановки лучшего сапожника Кинеля.
– Снимайте-ка, красавица свои опорки. Разве же это обувь для такой интересной девушки? Мне стыдно за того, кто вам такие говнода… уродцы раньше купил. Выдали? И за того, кто выдал, тоже стыдно. Ай-ай, как же так можно? Знаете, раньше, до войны, были такие магазины, обувь в них покупали? Ой-вэй, милая моя девочка, поверьте мне, старому еврею, что это неправильно. Ну как можно идти и покупать обувь, сшитую не по ножке? Ай, что вы мне такое говорите, красивая моя, неправильно вы говорите, совершенно неверно. Не бывает одинаковых ног, вы же вот не владеете носом, как у вашего… спутника, да?
Морхольд хмыкнул, стараясь прислушиваться как можно меньше. Пусть рынок и охраняется людьми администрации, и вроде бы нет врагов, но…
Не то время, чтобы доверять людям. Не то место, чтобы расслабляться. Не та ситуация, чтобы ощущать себя в безопасности. Если, конечно, верить сказанному Дарьей, хотя и неделю назад Морхольд согласился бы с кем угодно, ведь рассказ куда больше походил на выдумку. Но в том и цимес ситуации, что семь дней назад он ее и увидел, в собственном сне, так что верить ее словам приходилось. Итак, что выходило? Получается, что следующее: в наличии есть девушка со странными способностями и в непонятной ситуации. Убедиться в ее возможностях Морхольд смог лично – не смог бы, так не притопал бы в Кинель так быстро.
Девушка настаивает на его участии и своей плате за помощь. А плата, стоит признаться, может оказаться царской. Плата за его услуги, не самые вроде бы обременительные, хотя, тут тоже, как сказать. Но то, что он получит от нее, перевешивало все прочее: если Дарья не врет (а интуиция подсказывала, что это именно так), то есть шанс. Тот самый шанс, что искал все эти двадцать лет с первого удара раскаленным мечом по мирной земле. Тот шанс, что нельзя упускать. Морхольд очень сильно хотел найти своих.
– А, вот и наш должничок! – гнусавый нагловатый говорок, прошепелявивший откуда-то сзади, не узнать оказалось тяжело. – Поп…
Трепать языком можно бесконечно долго. Порой именно разговор решает многие конфликты. Частенько слово, сказанное вовремя, спасает жизнь.
Ненужная и глупая тирада, сказанная товарищем вчерашнего гнилозубого, спасла жизнь Морхольда и, скорее всего, Дарьи Дармовой. В последние два десятка лет Кинель не был спокойным городом, предписания и указы администрации порой обходили. Но во всяком случае, старались делать все аккуратно, когда это требовалось.
Один из напавших не вовремя ляпнул глупость, лишь выщелкнув нож– «выкидуху» солидного размера. Другой, вместо удара в это время, только приготовился бить. Третий просто замешкался. Немолодому сталкеру хватило этой пары секунд.
Когда ты рождаешься левшой, в этом есть плюсы и минусы. В безоблачном прекрасном прошлом Морхольда даже хотели переучивать держать ложку не в левой руке, а в правой, потом карандаш, потом еще что-то. Он не хотел делать привычные вещи по-другому, но и уроки принимал как должное, а потому обе руки могли многое, и каждая сама по себе, не надеясь только на товарку.
Левой ладонью ударил в нос шепелявого, с силой перенеся вес на нужную ногу. Кость хрустнула, ломая хрящи, и вошла внутрь, парняга отлетел назад, умирая и разбрызгивая кровь. Он же сам сбил третьего, подарив Морхольду еще парочку секунд. Мачете, давным-давно найденное среди обломков «Меги» у въезда в Самару, перед самым Рубежом, врубилось второму точно в горло, пошло вверх, разваливая на ходу мышцы, гортань, нижнюю челюсть. Тоскливо ударила об бетон тяжелая колотушка со свинцовым билом на конце.
Морхольд шагнул вперед, правой ногой, тяжелой набойкой на мыске сапога попал в голень последнему. Тот пискнул, так и не встав. Ему досталось лезвием поперек горла.
– Надо не пиз…ть, а бить. – Морхольд оторвал кусок рукава от бушлата ближайшего мертвеца, смахнул несколько капель с куртки, протер лезвие. – А я ведь просил не трогать меня.
– Отец небесный… – дядя Изя, выглянув в свое окошко, поправил на носу очки, перемотанные грубыми тонкими нитками. – С вас тридцать штук «семерки», уважаемый. А-я-я-й, какой беспорядок. Коля, они драку начали сами, первыми напали на этого молодого человека, чтоб мне пусто было.
Охранник опустил «Кипарис», нацеленный на сталкера.
– Ты их знаешь? Не поделили что?
Морхольд поднял трубку, отряхнул от грязи.
– Нет. Может, перепутали с кем? Хотя какая теперь разница?
Охранник Николай подождал напарника, разрезавшего мигом собравшуюся толпу. Драки не в диковинку, но смерть в самом Кинеле встречалась не так уж и часто.
– Кто еще видел, как все началось? – Глаза внимательно прошлись по кругу. – Ну?
– Это Клеща люди, – инвалид, продававший ножи, выдвинулся вперед, отталкиваясь от земли и катя вперед тележку. – Точно говорю, его «шестерки», командир. А я все видел.
Морхольд заново набил трубку, косясь на него. Интересный поворот. Что тот скажет, памятуя о непонятной и неприятной стычке из-за девушки?
– В Кинеле все просто, сам знаешь, – охранник повернулся к Морхольду. – Ты убил трех человек, и если два свидетеля подтвердят твою правоту, считай, повезло. Один сказал свое слово, теперь второй.
Дарья встала рядом, покосилась на лежащие тела, на толпу. Ей-то что, с нее спрос невелик.
– Вот этот самый небритый, командир, ждал вот эту свою девку. Стоял, смолил, никого не трогал. Потом это бычье на него и накинулось, сразу. Вон тот, в фуфайке, нож первый потянул, а небритый-то взял и своим тесаком их и нашинковал, как поросят. Видать, не на того напали, так-то.
– Я знаю, – буркнул Николай. – Ты, Морхольд, шел бы своей дорогой, всегда от тебя одни проблемы. Расшугал весь рынок, а люди ехали, рисковали.
– Угу. – Морхольд кивнул. – Так я пойду?
– Давай, иди. Че встали, концерт что ль? – охранник повернулся к толпе. – Расходитесь.
Морхольд запустил руку в подсумок, отсчитал плату и зашагал в сторону «дома». Дарья, поскрипывая новехонькими ботинками, отправилась следом. «Выкидуху», валявшуюся рядом с телом хозяина, девушка убрала к себе в карман.
– Слушай, Даша. – Морхольд приостановился.
– Да?
– Ты вот, к примеру, опасность не можешь предсказывать?
Дарья пожала плечами.
– Понятно. А жаль.

Печурка раскалилась до малинового цвета стенок. В комнатенке ощутимо воняло клопами и потными портянками. С последним запахом Морхольд себя связывать не мог. Его портянки, выстиранные еще утром, сохли на веревке. Ну, а клопы… а что клопы? Хорошо, вошь вроде бы не проживала на тощем солдатском одеяле, и то хлеб.
Сам он стоял перед неровным осколком зеркала, поставленным на подоконник, и старательно скреб шею стареньким «Жиллет». Смеркалось, скоро предстояло идти к составу. Дарья, чистая, пахнущая местным, жирным, недавно сваренным мылом, сидела в своих обновках на лежанке и смотрела на него.
– Что-то не так? – результат бритья его никак не устраивал. Найти хотя бы одну кассету к станку казалось уже нереальным. А вот опасные бритвы сталкер не жаловал. – Ты меня сейчас насквозь проткнешь глазами.
– Мы идем в пустошь. Зачем мыться? Запах же свежий, зверье набежит?
– Оно и так прискачет, не переживай… – Морхольд намылил шею и принялся скоблить кожу еще раз. Лицо брить не стал, мошки хватало, отросшая щетина лишь в помощь от ненасытных мелких кровопийц. – А помылась ты и оделась во все чистое, как и было тебе сказано, из-за гигиены. Понимаешь, ма филь?
– Э?
– Тьфу ты… Ладно, не обращай внимания. Говорю тебе, девочка, что если, не приведи Ктулху, тебя ранят, то что? Именно, Дарьюшка, надо, чтобы как можно меньше грязи попало в твою кровь. Ты абсолютно верно подметила, что делает тебе честь, основную особенность планируемого вояжа: пустошь, а именно она ожидает нас впереди, как-то не наполнена аптечными пунктами и лазаретов там нет. И даже доктор Айболит не встречается.
– Я слышала только про Машу-санитарку.
– Маша-санитарка, Дарья… – Морхольд провел ладонью по шее и вздохнул – гладко выбрить так и не вышло. – Маша-санитарка, милая, это байка, сказка, легенда и все прочее. И ладно бы, если бы наша, местная.
– Она есть. – Дарья пожала плечами. – Ее видят, и…
– Согласно поверью, моя девочка, Маша-санитарка, если так можно выразиться, проживает между Кинелем и местом нашего назначения. Говорят про молодую девочку – врача, в Большую Срань после Войны пытавшуюся спасти раненых. А раненые забот не оценили и ее, само собой, огуляли, неоднократно, с огоньком и изюминкой. От этой самой изюминки она наложила на себя руки. Но потом, как говорит контекст данного слуха, вернулась и отомстила. Но так как она такая одна, а ублюдков, именно таким образом показывающих свою силу, много, то… То назад, то есть в небытие, Марья так и не спешит. Так и ходит туда-сюда, мстит и плюет на могилы поганцев. Да?
Дарья кивнула.
– Вот какая штука только вырисовывается, Дарья. Легенда говорит, что мол, – Морхольд оседлал стул, – те, кто ее видят, помирают. Крайне кроваво и жестоко, так?
– Да.
– Кто ж тогда все это рассказывает?
Дарья снова пожала плечами.
– Да какая разница? А что у тебя за татуировки?
Морхольд поиграл желваками. Татуировки, вот ведь.
– Вот это, – палец показал на правое плечо, – прошлое.
– Кобыла?
Девушка хмыкнула. Сталкер вполне понимал ее сарказм. Прошлое, если уж на то пошло, не просто смахивало на лошадь, оно ей и было. Вернее, конем.
Черным жеребцом с белой гривой, вставшим на дыбы на алом фоне языков пламени, крушившим передним ногами острые скалы. Темная вязь змеящегося узора, с тонкими ободками по краям, плавно стекала вниз, к локтю. А по верху картинки, четко чернея на не выцветшей и не расплывшейся за десятки лет туши, выделялись четыре буквы – символы давно канувшей в Лету, реку забвения, империи. Возможно, самой великой за всю историю человечества.
– Ты пас лошадей до Войны? – девушка улыбнулась, не скрывая иронию. – Да?
Морхольд снова поиграл желваками и улыбнулся в ответ.
– Нет, конечно. Это эмблема, ну, моего округа. Где служил, как раз перед Войной.
– Далеко?
– Да, далековато. На юге, и там были горы. И лошади, наверное, были тоже.
– Почему «наверное»?
– Не видел. Бэтэров хватало, вертушек, грузовиков. И даже диких неприрученных коров. Порой на них даже охотились, иногда даже на танках.
– Ерунду какую-то говоришь. – Дарья снова улыбнулась. Улыбка у нее была хорошая. Открытая такая, добрая улыбка, не закрытая, во все тридцать два целых и белых зуба. Хотя нет, поправил себя Морхольд, вряд ли тридцать два, те, что «зубы мудрости», у нее вряд ли уже вылезли. – Не, коровы-то разные есть. Есть коровы, есть буренки. На буренок, когда они наглеют и рвутся в город, патрули с пулеметами ходят. Но то ж буренки.
– Ну да.
– А надпись?
Буквы, чернели по верху, странные, нерусские: SPQR.
– Это латынь… – Морхольд поскреб щетину. Щетина ответила мелодичным металлическим скрипом. – Сенатус Популюс Квиритиус Романус. Сенат и граждане Рима, девочка. Ты слышала про Рим? М-да, неудивительно. Рим, как говорил герой старого кинофильма, это мечта. И республика, и империя, величайшая империя мира. Или одна из них.
– Я не понимаю.
– Это мечта. У каждого в детстве есть мечта. Сейчас все просто – хочется сладко есть и мягко спать. Так было и раньше, но под словами скрывалось много другого. Сейчас… именно так. Просто поесть и выспаться. Помыться с горячей водой. Живым остаться.
– Твоя мечта?
– А?.. А мне хотелось жить в великой стране. Где люди уважают друг друга, где нет бардака, и есть хотя бы какое-то понятие о справедливости.
Дарья усмехнулась. Обидно, жестко, жестоко, растянув губы в холодной улыбке.
– Мечты, ну-ну. А что, в твоем Риме все было хорошо и прекрасно?
– В Риме? Да нет, вряд ли. Людей там продавали, как и везде в то время, грабили соседей, резали, жгли и убивали, топили села каких-нибудь непокорных фракийских медов в их же крови. Грызли ближних своих из-за ерунды, клеветали, изменяли, бросали детей. Все как всегда.
– Тогда почему?
– Потому что Рим, девочка, это мечта, которой никто из нас никогда не коснется. И даже до Войны, поверь мне, она оставалась недоступной. А это… вряд ли я сделал бы что-то подобное именно сейчас.
Дарья чуть помолчала.
– Но ты все равно гордишься ей. Гордишься этим вот конем и всем остальным.
– Горжусь. – Морхольд осклабился. – Это мое прошлое, и странно было бы думать по-другому.
– Ну, ладно. А вторая?
Дарья показала на другое плечо. Колючая темная ночь, выделяемая мелкими белыми точками звезд. Кругляш луны, сделанный чем-то светлым, еле заметный туман. Серая растрескавшаяся плита и снова надписи, и снова на чужом языке. Девушка пригляделась, пытаясь понять хотя бы что-то.
Dream – Life.
Life – Love.
Love – Pain.
Pain – Blood.
Blood – Death.
No faith.
– А, кое-чего знаю. Смерть, любовь, кровь, морковь… да ты этот, как его?
– Романтик?
– Ну, я бы сказала по-другому, но и это тоже сойдет. Выпендрежник.
Морхольд нахмурился, засопел. Через лоб пролегла глубокая старая морщина, желваки заиграли. А потом сталкер рассмеялся. Легко, спокойно и чуть радостно.
– Да и хрен с ним. Какая разница?
Дарья кивнула.
– Значит, так, милая. Говоришь, что кто-то знает о твоем желании задать деру к Отрадному и дальше в Уфу?
Девушка кивнула. И передернулась.
Ощущение липкого и мерзкого чужого присутствия, цепким щупальцем попавшего в ее мысли, в разговор с умирающей женщиной из Уфы, в ее, Дарьи, голову. Одно только воспоминание скручивало изнутри пружиной, заставляло встать и пойти помыть руки и лицо с мылом, а лучше бы с песком. Отодрать от себя, с болью и покрасневшей кожей, кого-то, кто дотянулся до нее издалека.
– Кто-то. А кто – не знаю.
– Понятно. Ладно, давай собираться. Уговор такой: делаешь все, что говорю, слушаешь постоянно, не отвлекаешься. И помнишь про плату.
– Хорошо.
– Умница. На вот, это тебе. И не надо благодарить.
Морхольд сунул ей в руку что-то холодное и гладкое, а сам начал одеваться.
Дарья разжала ладонь, посмотрела, глотнула слюну. В руке, чуть поблескивая, лежала голубая гладкая бусина, оправленная в серебро, заплетенная в прочную цепочку. Морхольд, надевший выцветшую майку с еле заметным изображением странного мужика в плаще, шлеме и противогазной маске, с прямоугольником на груди, нацеплял бронежилет.
– Чего сидим? – не оборачиваясь к девушке, проворчал он. – Давай, экипируйся, нам с тобой уже надо выходить, если не хотим опоздать на последнюю электричку.
Даша кивнула и начала собираться, хотя на самом-то деле оставалось лишь правильно прицепить связку из ремней и кобуры, а все остальное ждало своего часа в полном порядке: вещмешок, найденный на развале рынка, плотная теплая куртка с капюшоном размазанной раскраски. Нож Морхольд ей дал из своих запасов, не очень длинный, удобный, с прорезиненной рукоятью. «Выкидуху» Даша спрятала в кармане брюк.
– Противогазную сумку не забудь. – Морхольд поправил ремень, переброшенный вокруг бедра Дарьи. – Вот так, чуть подтяни. И закрепи главный к портупее. Смотри, обоймы у тебя здесь, в кармашках. Знаешь ведь, как пользоваться пистолетом?
Девушка пожала плечами. Морхольд дернул щекой.
– Ну да, если стрелять не приходилось… смотри, – пистолет, удерживаемый в правой руке, мягко и удобно лег на раскрытую левую ладонь. – Берешь и вот так, аккуратно, но твердо, держишь. Не вытягивай руки, не напрягай мышцы, просто веди стволом в сторону цели. Вот предохранитель, пулю загоняем прямо сейчас и снова флажок вверх. На, попробуй. Хм, неплохо. Жаль, пострелять не получилось нигде.
Он помог набросить мешок, перетянул ремень по груди. Довольно покачал головой:
– Ну, как-то вот так, сойдет. Противогаз забыла… щас, давай заново. «Химза» где? Я тебе, девушка, о чем говорил только что?
– Слушать и слушаться.
Морхольд дал девушке подзатыльник.
– Поговори мне еще. Берешь вот эту котомку, вешаешь через плечо. На правом боку – противогаз, на левом – ОЗК. Все ясно?!
Дарья кивнула.
– Умница. Практически восстановила доверие.
– Морхольд?
– Да?
– Как тебя зовут на самом деле?
Он помолчал, уже полностью экипированный, угловатый от груза, с длинной сумкой на молнии в руке.
– Это как посмотреть. Я вот тяжелый, неповоротливый и порой опасный. И жру все подряд. А еще жир накапливаю на зиму, как, понимаешь, медведь, Михайло Потапыч… Считай, цитируя неверно, что nomen ist omen.
На улице вновь заморосило.

Глава 5
Через боль

Оренбуржье, у Бугуруслана (координаты: 54  °41  '49,2  ''с. ш., 55  °50  '03  ''в. д.), 2033 г. от РХ  

– Ты уверен в этих людях? – Уколова, идя рядом с Азаматом, почти шептала. – Абдульманов?
Азамат покосился на нее и отвечать не стал. Задаешь глупые вопросы – получишь не совсем умные ответы. Что можно сказать про людей Золотого? Да немногое, если честно. Да и если уж совсем по «чесноку», то… дерьмо, не люди. Но без них они вряд ли прошли бы сегодня утром через Волчьи Ямы, парящие желтоватым маревом кислотной жижи.
Саблезуб, спящий на телеге, чуть приподнялся, покосившись на Азамата, и плюхнулся обратно.
– Спи, дурья башка. – Пуля потрепал кота за крепкую шею. – Балбес.
Сутки назад кошака чуть не пристрелили. Нет, Саблезуб смог бы метаться по подвалам СБ долго, подрал бы еще несколько вертухаев, но… Но конец казался очень предсказуемым – очередь, вторая, удар мягкого и тяжелого тела об бетон. Дармов успел прекратить стрельбу вовремя.
Уколова чуть не выстрелила из ТТ, не так давно направленного на самого Азамата. Немудрено, что и говорить: Саблезуба в первый раз на десяти метрах, а в коридоре было меньше, некоторые могли и обдристаться прямо в штаны. Особенно когда кот злился.
Серая с темными полосами и пятнами шерсть с рыжими подпалинами торчком уши прижаты к голове, обрубок хвоста торчит мохнатым кончиком, клычища, когда оскалены, кажутся длиной с полруки – попробуй не пальни в такой момент. Дармов и сам не пальнул, и Уколовой не дал. А Саблезуб, измученный и похудевший, долго и грозно урчал, не подпуская к себе даже Пулю. Зато теперь, спустя двадцать часов после отъезда из Новоуфимки, чаще всего спал.
– Эй, братец! – один из караванщиков, угрюмый мужик, откликавшийся на Петра, окликнул Азамата. – Скоро дойдем до Венеры. Готовь оплату.
Пуля кивнул. Рассчитаться выйдет легко, Дармов не пожалел нескольких упаковок антибиотиков, зная про их стоимость. Ампула бициллина… о-о-о, ампула бициллина сейчас кратна своему весу в золоте, умноженному в три, если не в четыре раза. Донести, не расколов – проблема, но контейнер для переноски выдали из стали, и потому Азамат не переживал за сохранность лекарств.
До Абдулина они добрались, как говорится, чуть ли не с ветерком. Один из трех «бепо», бронепоездов, сваренных, склепанных и скрученных в мастерских станционной Демы, мог не только грохотать листами брони – скорость поезд развивал тоже неплохую, правда, только на участках, контролируемых Новоуфимской Республикой, до Белебея. Но и потом скорость упала ненамного.
Огромные вездеходы «Витязь», гусеничные монстры с двумя спаренными корпусами, шли ходко. Азамат трясся на броне второй части этого чудного механизма и осмысливал собственное существование в данный момент. Расклад ему не нравился, но деваться было некуда. Что такое подводная лодка, он себе полностью представить не мог, но понимал причину, из-за которой с нее не удерешь. Вот-вот, именно так.
Не нравилась ему собственная диспозиция, совершенно ни с какой стороны не нравилась. Да чего в ней хорошего-то?
Будь причина, заставившая его пойти на явное самоубийство, не особо серьезной, Уколова не вернулась бы назад. И он, Азамат, тоже. Да, после такого Азамата Абдульманова не стало бы совсем, полностью, окончательно и бесповоротно. Остался бы только Пуля, ходок за тридевять земель, охотник на опасных мутантов и друг относительно добрых, сталкер, контрабандист и торговец запрещенными товарами. Ну и что? Смертельного в этом он ничего не усматривал – жить можно где угодно, если умеешь. Он, Пуля, давно научился, а у водников вообще ощущал себя как дома.
Но Леночка?
Нет, бросать ее Азамат не думал. А раз так, то и Уколова останется живой, и задание Дармова он выполнит. Любой ценой, совершенно любой.
– Вон, почти дошли. – Петр ткнул рукой вперед. – Вон и Венера, рукой подать.
Уколова, заметно запыхавшаяся, остановилась. Азамату смотреть там было не на что. Что он не видел в Венере, проходя мимо раз в два-три месяца несколько последних лет? Несколько сохранившихся кирпичных домов, серых, покрытых белесыми пятнами вездесущего грибка. Сырость свое дело знала хорошо, грызя стены год за годом вот уже два десятка лет. Кровли на оставшихся домах собирались с чего бог пошлет: где мятые и выправленные молотком куски профилированного настила, где единичные куски уцелевших волнистых кусков шифера, где просто не сгнившие доски. Но и домов-то тут – раз-два и обчелся. Как не была Венера мала до Войны, после остались от нее только рожки да ножки.
– Так это, Пуля, рассчитываться-то когда бум? – Петр снова повернулся к Азамату. – А?
И пробежался незаметно глазками по Уколовой. Ну, как незаметно? Может, кто другой и не разобрался бы, что да к чему, но… вместо кого другого оказался Азамат, и он-то как раз все понял. Чего тут не понять-то?
Взгляд скользнул по длиннющим ногам, в две трети тела, по крепкой сухой заднице, по плоскому животу. Уколова вырядилась в дорогущий камуфлированный комбез, укомплектованный короткой курткой, ничего не прячущей, даже наоборот. Сама она в этот самый момент смотрела куда-то вдаль, явно высматривая опасность. «Ну-ну, – Азамат покачал головой, – смотрите, офицер, выглядывайте. Опасность у вас вон, под самым вашим тонким породистым носом».
Неприятностей Пуле не хотелось, и скорее всего, получится их избежать, лишь бы не упустить из вида Уколову, не дать ей попасться ходокам Золотого без сопровождения его, Азамата. Хотя ходоков не понять сложно – Уколова сильно отличалась от женщин, живших в той же Венере.
Не самая красивая женщина из виденных Пулей за его жизнь, но и не дурнушка. После Войны выбирать многим не приходилось вообще, но сейчас потихоньку все вставало на свои места. Если еще пять лет назад в основном жили по принципу «стерпится-слюбится», то сейчас, хоть как-то наладив жизнь, частенько выкобенивались.
В Венере, например, дочка Золотого замуж не торопилась и плевать хотела на сватов, регулярно засылаемых к ее папочке. Азамат порой таким вещам поражался, но хозяин – барин, как известно. Ну, есть в коровнике три относительно чистые дойные коровы, да и курятник с крольчатником не пустует, и что? Как еще выжить девке посреди сегодняшней жизни, как не замужем?
Свободные ж девки Венеры красотой не блистали вообще. То есть полностью, в смысле – абсолютно. Так что стройная и весьма даже милая Уколова вполне казалась каждому из ходоков самой что ни на есть принцессой. Или порнозвездой из затерханных и залапанных журналов. М-да… проблема, как не крути.
– Абдульманов? – объект рассуждений Пули явно решилась задать ему новый странноватый вопрос.
– Да?
– Как мы двинемся дальше отсюда?
– Как-как… каком кверху, – проворчал Пуля. Дотошность Уколовой понятна, но от того не становилась более приятной. И раскрывать козыри не хотелось, но что оставалось? – На судне.
– То есть все же есть по берегам Кинеля деревни? – Уколова продемонстрировала собственную осведомленность.
– Несомненно. И даже села и, заметь, целая парочка городков. Давай доберемся до двора и там поговорим.
– Что за двор?
– Постоялый, для ходоков издалека. Людей Золотого в караване половина, остальные – кто без своего дома, а кто хрен пойми откуда. Ночевать где-то надо, есть, пить, спать. Недолго осталось. Ты капюшон-то накинь, Евгения, моросит. Заболеешь – что делать будем?
Она не ответила, отвернулась. Зашлепала вперед, наплевав на разъезжавшуюся под ногами серую с коричневым оттенком грязь. Азамат посмотрел ей вслед, такой уверенной и целеустремленной. Да, проблема…
Он не обманывал сам себя, будучи уверенным в том, что сделает все как надо, – симпатий к этой женщине, офицеру СБ, испытывать не приходилось, тем более что дорога для нее оказывалась в один конец. В планах Пули Уколова как попутчица на обратный путь не фигурировала. С Дармовым придется поторговаться, и разменной монетой окажется не она, офицер, выполняющий приказы шефа безоговорочно – Дармов ее уже списал, в этом Азамат был уверен полностью. Безвозвратные военные потери, что поделать? Даже если потеря предана всем сердцем и чем-то обязана.
Саблезуб сел, потянулся и зевнул. Один из ходоков, ведущий под уздцы горбатую праправнучку нормальной лошади, шарахнулся в сторону. Азамат усмехнулся под плотной тканью вязаного воротника, закрывающего ему нижнюю часть лица – зрелище полностью показываемых клыков кота не для слабонервных.

Уколова устало вытянула ноги, не желая стаскивать высокие, полностью зашнурованные, ботинки. Ноги гудели, отдаваясь легкой болью в пояснице. Да-а-а, вот и обосралась вся ее подготовка.
Рюкзак, набитый всем необходимым, тяжело плюхнулся на грязные доски. Ходок, заросший клочковатой бородой, покосился на него с нескрываемой жадностью. Из остальных ходоков остались в большой столовой только трое, парочка уже ушла спать в соседние конуры. И хорошо – меньше народа, больше кислорода, его тут и так не хватало. Женя откинулась на бревенчатую стену, стараясь не думать про этих вот попутчиков. Кто его знает, что ожидает впереди, если уж выпало идти с Абдульмановым, знакомцы у него те еще… да. Понятно, что Пуля знал Золотого давно, но они с Дармовым не подозревали, насколько. Какой там человек СБ, знающий этих людей, для чего?
Задание, полученное от Петра Ильича, все усложнялось и усложнялось, но выполнить его для Жени стало делом чести. Слишком много дал ей Петр Ильич, слишком многим она ему обязана. На странности, связанные с поиском и доставкой его неожиданно объявившейся племянницы, на скрытность самой экспедиции и нежелание Дармова привлекать вместо нее кого-то серьезнее, Уколова внимания не обращала. Надо – значит надо. Посчитал ее командир именно так, она выполнит.
Абдульманов… Вот это пока главная проблема. Ходоков, жадно шарящих взглядами не только по брезенту рюкзака, но и по ее заднице, Женя не считала достойными внимания. Уж с кем-с кем, а с ними вряд ли возникнут неприятности.
А вот Азамат внушал невольное опасение. Бывший осназовец на поверку оказался крепким орешком, точь-в-точь соответствуя данной ему особистами канувшего в Лету отряда характеристике: скрытный, опасный, себе на уме. Прав Петр Ильич, говоря про сослуживцев Абдульманова, на все сто процентов сказал верно. Он выжил, а остальные? Бо́льшая часть давно сгнила в земле, став или пищей червям, или компостом на овощных фермах республики.
ОСНАЗ сделал свое дело и ушел. Полностью и бесповоротно. Мужчин и женщин, воевавших за республику, погубила сама их природа. Кто-то пытался быть сталкером, бродя по пустошам Предуралья, кто-то подался в СБ, хотя, признаться, брали их неохотно. Кровью, болью, умением убивать сейчас мало кого удивишь, а ОСНАЗ умел только воевать и причинять боль. И именно она, ставшая такой привычной, заставила многих из них пить самогон, курить и гонять по вене, искать забвения среди отбросов. Жители Демы не принимали их, после нескольких стопок начинавших рвать на груди сиреневый от пота тельник, рассказывающих о боях и размазывающих по лицу пьяные слезы пополам с соплями.
Абдульманов на них не походил. Совсем.
Уколова покосилась на него, сидящего за столом и спокойно евшего что-то из побитой временем алюминиевой миски. Напротив Пули сидел Петр, для чего-то заново пересчитывая ампулы в переданном контейнере. Азамат, казалось, совершенно не обращал на ходока внимания, уставившись куда-то на стену за спиной того, вот только обрез лежал у него на коленях, а ремешок кобуры полученного в Деме «Грача» оказался расстегнутым. Его мохнатое страшилище лежало на лавке сбоку, что-то грызя и утробно ворча. Кот откровенно пугал Уколову.
– Что ешь? – Женя подсела ближе. Присмотрелась к странного цвета бурде в миске. Пахло разваренным мясом и грибами. – Говядина?
Азамат покачал головой. Кивнул на видневшийся в проеме, ведшем на кухню, край стола. На Уколову, осклабившись в кровавой ухмылке, пялилась белесыми бельмами большеухая свиная голова с синим пятачком.
– Тебе разве можно? – Уколова заинтересованно посмотрела на Пулю.
– М? – Пуля прожевал твердо хрустящий хрящ, облизал ложку. – Ты про что?
– Ну, ты же мусульманин?
– И?
– Так нельзя же.
Азамат отложил ложку в сторону, достал из кармана аккуратно свернутый кусок старого бинта и вытер рот. Погладил по голове кота и повернулся к Уколовой.
– Ты знаешь суры? Нет? Хорошо, попробую объяснить. Итак, в Коране прямо указано на запрет свинины и алкоголя, это верно. Но, Евгения, когда правоверный находится на войне, особенно если война священна, кое-что ему может и проститься. Потом. Особенно если выдержать пропущенные посты. А что сейчас вокруг, если не война?
Уколова усмехнулась:
– Священная?
Азамат пожал плечами.
– Священной война может быть только тогда, когда спасаешь души. Я недавно пошел спасать маленькую девочку от порождений мрака. Надо думать, что для нее мое появление оказалось чем-то большим, чем просто схватка. Нет?
И улыбнулся.
Уколова не ответила, лишь дернула головой и вышла.
Незаметных женщин, делавших ужин и носивших посуду, она не увидела. Да и вряд ли здесь где-то прятался отдельный ватер-клозет для дам. А большой сортир, из ржавых труб, обложенных пучками сухого камыша, искать не требовалось – нужник виднелся чуть вдалеке, поблескивая старым железом мокрой крыши.
Заметно холодало, хотя капли так и продолжали стучать. Уколова посмотрела вверх, надеясь увидеть просвет и бледные точки звезд. Не повезло, небо явно не планировало ответить взаимностью. Уколова сплюнула под ноги и пошла вперед, жалея о забытом фонаре. Жирно чавкало под подошвами, и, памятуя о лошадях, ей совершенно не хотелось думать об источнике «чваканий».
Оказавшись внутри, она помянула недобрым словом собственный респиратор, оставшийся в хибаре ходоков. Холод никак не мешал запахам, вот совершенно никак. Уколова вздрогнула, только поднявшись на скользкий настил, скрипнувший под ней. Сортир ударил в нос всей своей затаившейся мощью, подло и вероломно. Она оглянулась, ища глазами любой навес, любой кусок еще чего-то, что скроет от дождя и даст возможность наконец-то освободить организм. Как ни странно, но надежды на звездное небо и относительно сухое место, где можно было бы присесть, совпали в одном – в полном отказе желавшей.
– Твою мать… – Уколова шагнула вперед, стараясь не поскользнуться. Представить себе, во что тут вляпаешься, не хотелось чуть меньше, чем закончить такую необходимую прогулку именно здесь. – Твою же мать!
Ветер шлепал выбившимися тяжелыми листьями, отсыревшими, трещавшими под его напором камышинами. Доски, замеченные днем, черные и явно прогнившие, скрипели. Воняло резко и сильно, мутя рассудок. Ацетоновая вонь сотен литров мочи, запах тухлых яиц от остальных нечистот и пронзительная резь рассыпанной хлорки. Ее Уколова узнала еще издалека.
На ощупь, стараясь ставить ноги аккуратно-аккуратно, Женя дошла до первого «очка», закрытого с боков брезентом, натянутым на покачивающиеся бревна. Надо же, захотелось сказать ей, прямо культура. Ветер взвыл снаружи, прорвался через прорехи в камыше и хлестко шлепнул по лицу, вбив все комментарии назад.
Захотелось развернуться и удрать назад, в чад хибары, к сохнущим у печки духовитым портянкам и дырявым шерстяным носкам. Плюнуть на все и попросить Азамата вернуться с ней сюда. Темнота, скрип и шорохи неожиданно стали пугать.
Уколова расстегнула ремень, носком нащупала край дыры, проехавшись по мягкому и расползающемуся в стороны. Вонь стала сильнее. Ветер стегнул по голой коже живота, старательно добираясь до паха.
– Твою-то мать… – Уколова всхлипнула, ненавидя саму себя. Ну да, девушка, это вам не негодяев в Деме ловить, не под пули на тракте лезть, это куда страшнее. Это, мать его, обычный деревенский сортир.
Она заставила себя раскорячиться, сжимая в кулаке несколько мятых листов, выдранных из книжки, найденной на лавке. Здесь, в Венере, литература явно имела свою цену. Ветер ударил еще раз, ледяным клинком пройдясь по ляжкам, разом покрывшимся мурашками. Скрипнула доска, еще и еще. Женя вздрогнула, понимая, что звук не случайный.
– Ну вот, милаха, ты и попалась… – голос, прокуренный и немолодой, раздался от входа. – Наконец-то…
– Да-а-а, всю дорогу жопкой своей крутила-крутила, вот и докрутилась, – ответил кто-то в темноте.
Уколова сглотнула, поняв, куда делись два якобы спящих ходока. Скрип раздался ближе, еле заметный просвет закрыла фигура первого, чиркнувшего самодельной зажигалкой.
– Ты смотри-ка, Миш, как глазищами-от зыркает-то, хах, – хохотнул владелец «огнива». – Щас прям меня прожжет наскрозь взглядом, а, етить твою, деваха.
Второй подошел, задышав свежим перегаром. За едой ходоки несколько раз накатили самогона, явно наливаясь для храбрости. Разговаривать с ними явно не вариант, и Уколова сейчас желала только одного – времени, чтобы натянуть брюки, со спущенными до колен вряд ли что получится сделать.
– Ну, чей-то ты, милаха, задергалась? – первый протянул руку, что-то держа в ней. Сверху на шею легла холодная змея обычного ремня. – Щас я тя стреножу, и вперед. Не будешь дергаться – целой отпустим. Ты за пистолетик то лапкой не хватайся, ну его, поранишься еще.
Мысок сапога ударил по кисти, угодив точно в нерв, пальцы дрогнули, чуть позже плюхнуло и чавкнуло. Вот так вот, бульк – и незамысловато лишаешься одного из шансов на собственную защиту. Ремень натянулся, заставляя Уколову поднять лицо. Пахнуло немытым телом, грязным бельем и мочой. Сверху довольно гоготнули:
– Ой, девушка, извините, не подмылся. А ну, сучка, давай, работай!
Женя вздохнула, стараясь не трястись слишком сильно, и сглотнула. Вот рот сейчас не должен оказаться пересохшим, и горло тоже – орать, так орать. Желудок, решивший заявить о себе, удалось смирить.
И тут грянуло громовым раскатом, обдав ее сверху чем-то липким. Ходока бросило вбок, тело тяжело ударилось об доски, дергаясь и всплескивая кровью из разнесенной в клочья головы. Пахло порохом.
Азамат протянул ей руку, помогая встать. Вторая торчала вперед и вверх, воткнув стволы прямо в рот ходоку, оставшемуся в живых. Уколова качнулась, глядя на укороченное ровно по скулы лицо несостоявшегося насильника. И ее вырвало.
– Ты бы, пят’як, хотя бы предупредила, что до ветру сходить надо. – Азамат сплюнул. – Места-то дикие. Иди, умойся. Переодеться есть во что?
– Есть. – Женя вытерла губы, лизнула кончиком языка, ощутив соленый металл крови. – А хорошо, что этот живой. У меня там пистолет остался.
– Да? Эвон чего… – Азамат покосился на ходока. Тот что-то хрипел, чуть скрипя осколками зубов по стволам. Повернулся к проему, откуда накатывали гул и бормотание, отрывисто и жестко гаркнул в серый просвет. – Эй, люди, Золотого кто позвал бы?!
– Уже позвали, идет, щас. Ты земляк там больше не пали, не надо. – Петр заглянул внутрь. – Эх ты ж, етиж твою за ногу, Андрюха, Андрюха. Таки не удержался…
Уколова скрипнула зубами, неуловимым движением выхватив у Азамата из кобуры «Ярыгина». Пистолет мягко щелкнул, готовый к стрельбе.
– Эй, эй, милая, все хорошо! – Петр поднял вверх руки. – Не трону я тебя, не собирался даже. Ты не серчай, не надо. Ты лучше это, иди вон, сейчас тебе бабы воды горячей спроворят, помоешься, они те одежку постирают. А то в кровище вся, ровно упырь, тьфу-тьфу. Ай!
– Где Золотой? – Азамат и не думал забирать пистолет. Покосился на зашедшего в сортир Саблезуба. – Эй, друг, иди с девушкой. Иди-иди, давай.
Кот мяукнул и повернулся назад к выходу. Зашипел, вздыбившись на новое лицо.
Мужчина, светивший себе масляным фонарем, явно был немолод. Жесткое и хитрое лицо, тонкие губы и слегка кривоватый нос.
– Здесь я, братишка. О как, опростоволосились мои олухи. Так, кто-нибудь, заберите, что от Андрюшки осталось. Девушку помыться, одежду постирать и высушить до утра. Азамат, ты бы обрез-то убрал, а?
– Уберу, уберу. Только веревку еще надо. Ему за стволом лезть.
Золотой улыбнулся:
– Да брось… чего у меня, пистолета не найдется?
Азамат улыбнулся в ответ:
– Найдется, а как же. Только это в воспитательных целях ему будет. Понимаешь?
Золотой усмехнулся еще шире.
– А то!

Уколова сидела в большущем корыте и терла плечи жестким мочалом. Мыло в Венере варили сами, пахучее, жирное. Воду ей уже поменяли, но она так и не смогла вылезти. Терла, терла, терла…
Бухнула проседающая дверь. Азамат плюхнулся на лавку в предбаннике, положил ноги на скамейку. Выглянул за угол, в тесную комнатенку, обитую ошкуренными досками. Посмотрел на сильную спину Уколовой, выступающие позвонки и несколько хорошо заметных шрамов. Кашлянул, вернувшись обратно.
– Что? – Уколова не обернулась. Уставилась на темнеющий сучок, опустила мочало в воду.
– Я подумал, и даже не стал тебя ни о чем спрашивать. – Азамат расстегнул куртку, в помывочной было душно. – Сам думал сперва, что мол, за глупость. Вроде бы офицер эсбэ, подготовленная, и в такую лужу села.
– Ну да, смешно. – Уколова шмыгнула носом. – Уписаться со смеху можно.
– Да чего тут смешного? Тут впору плакать, если бы не пара моментов.
– Каких?
– Там, в Новоуфимке, много дерьма, но здесь больше, и там оно знакомое, а тут, в той же Венере, ты его и близко не видела ни разу. Не говоря про Бугуруслан, скажем, – не зря его обходят стороной. Да и не визжать, не реветь белугой, когда так зажали… Мне такого видеть не приходилось.
Уколова прижала ладонь ко рту и несколько секунд боролась с совершенно пустым желудком.
– Рада, что смогла удивить.
Азамат помолчал.
– Брось, старлей. Такое не каждый сможет. Только запомни… Женя, что сейчас тебе стоит поучиться. Мне тоже как-то пришлось, снова, как в учебке, почувствовать себя салабоном – полтора года назад, представляешь, чуть не схарчила семья истинных идиотов. Озабоченная шамотра, папка с придурью, мамаша с изрядной дебильноватостью, а детки так вообще, даун на дауне и дауном погоняет. М-да, но ведь могли меня пустить на бешбармак.
– Или лагман.
– Или беляшей наделали бы… – Пуля усмехнулся. За стенкой вода снова начала плескаться, но теперь падала сверху. Уколова явно решила прекратить водные процедуры.
– Свернул не туда, представь себе. Шел себе, шел, и перепутал поворот, ага. А там хуторок такой, небольшой, семья, добрая такая, человечная…
За стенкой раздался шорох. Азамат довольно кивнул головой. Офицер оказалась офицером. Справилась так, как вряд ли удалось бы многим другим женщин. Это было хорошо, нервы у Уколовой крепкие, в дороге пригодится.
– Как выжил-то? – совершенно спокойным голосом поинтересовалась Женя.
– Как? – Азамат покачал головой. Как…

* * *

Пуля упал, прижавшись лбом к металлу бывшего гаража. Воздух проходил в легкие тяжело, их кололо и рвало изнутри десятком крючков. Что сыпанула ему в лицо мамаша, широченная и криворожая, он не понял, успел только прикрыться рукавом, чтобы не наглотаться сильнее.
Где-то в коридоре зашуршали. Пуля выстрелил на звук, услышал булькание и стон, выстрелил еще раз. Экономить патроны сейчас не стоило, слишком хитры и опасны оказались людоеды. Он сплюнул, прочищая горло. В груди больше не разрывались в крошево осколки стекла, зато взамен начало припекать. Покачиваясь, встал, схватившись за первое, что попало под руку. Встретившись взглядом с мертвыми белесыми глазами подвешенного худого мужика, лишь покачал головой. Бояться мертвых глупо. А вот тех трех оставшихся в живых, еще как стоило.

Всего милых и улыбчивых фермеров ему попалось семь штук: мамаша, низкая, широкая, со странновато перекошенным лицом; отец, высокий и лысый, постоянно жующий губами, как лошадь; мелкая пакостная деваха лет тринадцати с роскошной тугой косой. А еще два молодца, одинаково страшных и глупых с лица, молодуха, призывно качающая по очереди то сдобным крупом, то немалыми грудями, натягивающими цветной и жутко грязный свитерок, и ее подружка, отвратная тощая девица с бледно-синюшным лицом и светлой паклей на голове. Самые обычные лица современной жизни, со всеми неприглядными последствиями Войны. А последствий, на глазок, хватало: от красных набухших век у папани, постоянно вытирающего левый слезящийся глаз, до странных, напоминающих раскрывшиеся розочки болячек на полных икрах жопастой перезрелой красотки. Один из близнецов, судя по коричневым пятнам на заду брезентовых штанов, явно забыл подтереться, а второму не помешал бы дантист, хотя бы такой отъявленный садюга и неумеха, как Дуплович из Демы.
От предложенной еды Пуля отказался. Он вообще хотел уйти дальше, едва заприметив низкое и длинное здание впереди, но конь все же сдох, растертая в кровь нога требовала отдыха, фильтров у противогаза не осталось, «химза» прохудилась, а с юга несло тучи. Когда тучи несло с юга, то как пить дать жди не простого дождя, так как на юге, если Азамат правильно помнил географию, находился Донгузский полигон, а уж ровняли его с землей, как предполагал наставник в учебке, серьезно и вдумчиво.
Вот так и получилось, что он сидел на лавке рядом с пышащей жаром печуркой, слушал непонятные вопросы и потихоньку клевал носом. В сон тянуло неимоверно, Азамат проваливался в мягкий и розовый пух забытья. Дебелая молодуха, растянув губищи в неприятной улыбке, незаметно оказалась рядом, потянула за собой. Пуля встал, осоловело покачав головой. Желание заснуть набирало скорость как винтовочный патрон, желая окончательно отправить его в беспамятство.
– Пойдем, пойдем, сахарный ты мой, – молодуха провела малиновым языком по верхней, вялой и вислой губе, подмигнула. В разорванном от ворота и ниже платье тяжело качнулись белые груди, чуть пахнуло потом. – Я уж тебя отведу в кровать, пойдем, пойдем…
Папаша семейства засмеялся, взбрыкивая ногами, запрокидывая голову назад совершенно как недавно сдохший азаматовский меринок. Близнецы вторили, шмыгая носами и похрюкивая. Остальные хмыкали и слегка похихикивали. Азамат качнулся вслед за настойчивой девкой, уперся рукой в бревна. А куда это он шел? И зачем? И с кем?
Странно, но он совершенно не мог вспомнить, как их зовут. И даже не совсем точно понимал причину, из-за чего так доверчиво начал поворачиваться к смрадно дышащему коридору, ведущему куда-то в глубь дома. Неожиданно ногу обожгло болью, следом из-под лавки донеслось булькающее разъяренное шипение. Азамат покосился на штанину, на глазах покрасневшую, и на нехилую мохнатую лапу с выпущенными крючьями когтей, прячущуюся обратно.
– Поганец! – завизжала молодуха. – Тварь шелудивая! Кот помойный!
Ее товарка, тряся дряблыми бледными щеками подскочила, ударила под лавку длинной кочергой, скрученной из прута. Из-под лавки вылетел серо-полосатый, свалявшийся, пыльный и злобный огромный кошак. Вылетел, оскалив длинные клыки, и прыгнул на бледную немочь. Но не долетел, столкнувшись с двумя неприятностями. Цепью, дернувшей его назад и кочергой, ударившей куда-то по густой шубе. Сивая тощага могла вмазать животине и по голове, разом успокоив ее насовсем, но пожалела. Однако Пулю именно этот аспект сейчас совершенно не интересовал, потому что с ним тоже случилась парочка интересных вещей.
Боль вернула его в сознание, загнав сон куда-то глубоко и далеко. И эта, первая из интересностей, оказалась же и причиной второй. Пуля замер, стараясь прикрывать глаза все также сонно, и одновременно решал – что делать?
Гостеприимные хозяева, если взглянуть на них не прямо, а сбоку, разом теряли свои и без того не особо приятные, но хотя бы относительно нормальные, образы. У папаши отсутствовал кусок кожи со скальпом слева, замененный костяным наростом с отверстиями. В дырках лениво шевелилось серое с красным, перекатывалось, волнуясь мелкой дрожью. Мамаша особо не поменялась, кроме того, что на поясе у нее висело с десяток отрезанных сухих пальцев. Больших. На остальных Пуля уже не смотрел… кроме девчонки. Та как раз, осталась прежней.
– Ну, милый, что встал? – пухлая жаба с торчащими изо рта кривыми зубами, снова потянула его за собой. Причмокнула мокрыми пельменями губ, облизнулась.
Под ментальный морок Пуля пока еще не попадал, но про мутантов таких слышал. Осталось только придумать хотя бы один вариант того, как выбраться и остаться целым. И хорошо, что не поел ничего.
Он сонно оперся на подставленное плечо, заволакивая ноги, двинулся вперед, в душную прелую темноту и странные запахи. Оглянулся, зевнув, быстро огляделся. Уродцы, собравшиеся на огромной захламленной кухне, выжидающе и не скрываясь, уставились ему вслед. Но Азамата куда больше интересовали блеснувшие желтизной глаза из-под лавки. Чутью Пуля доверял, подводило оно редко. И сейчас здесь, в глубочайшей жуткой срани, странный мутировавший кот показался ему союзником.
Несколько раз, совершенно специально, Азамат споткнулся и чуть не упал. Молодуха заливалась противным гавкающим смехом, подхватывала его и все пыталась залезть короткими пальцами в штаны. Азамат что-то мычал и шел дальше, внимательно прислушиваясь к шуму за спиной.
– Ну, вот и пришли, при-ш-ш-ш-ли, – с придыханьем зашептали прямо в ухо мокрые губы. Ее трясло, густо пахло свежим и старым потом, и даже через плотную ткань куртки Пуля чувствовал впивающиеся острые ногти. – Милы…
Договорить ей он не дал. Воткнул нож в подреберье, провернул, зажав рот ладонью и наплевав на скребущие по вытертой коже перчатки зубы. Навалился, вытащив клинок, перехватил и, отодвинувшись, полоснул по горлу. Сильно и глубоко, с удовольствием услышав хруст рассеченной гортани и еле уловимый треск столкнувшейся кости и стали. Она булькнула, забилась под ним, захрипела. Пуля зажимал рот, наплевав на кровь, слушая шум в коридоре.
А там стало тихо. Очень подозрительно тихо.
Азамат убрал нож, потянул на себя обрез из-за спины. Хрен знает, что заставило сглупить местных, оставив ему оружие. То ли полагались на чары недавно усопшей родственницы, то ли совершенно поглупели и возомнили о себе черт знает что. Осторожно взвел курки. Патронов в патронташе должно было хватить на всех… если стрелять не абы как, а в цель.
Он выглянул в коридор, надеясь никого не увидеть. Ошибся. Его уже ждали.

* * *

– Ну и чего замолчал? – Уколова села рядом, ногтями поскребла распаренную пятку. – Пуля?
– А? – Азамат кивнул. – Да вспоминал…

* * *

– Помоги мне, – девочка смотрела на него блестящими глазами. Огромными глазами, темными, блестящими как вишни. – Пожалуйста, уведи отсюда.
Азамат шмыгнул носом, прислушался.
– Совсем все нехорошо?
– Они плохие. Сейчас пошли дорезать последнего путника. Потом придут за тобой. Забери меня, пожалуйста.
– Конечно.
Она улыбнулась. И умерла. Правда, получилось это только со второго патрона. Отброшенная назад, с развороченной грудью, девочка вцепилась вывернутыми назад руками в стены и поползла вверх. Второй выстрел остановил странные паучьи движения, сбросив ее на пол мокрой тяжелой кучей.
– Тоже мне, – Азамат цыкнул плевком в угол, – цветок жизни, пят’як! Все вокруг жуть жутью, а у нее только банта в косичке не хватает. Эй, хозяева, может, добром разойдемся?
Хорониться смысла он не видел. Попробуй не расслышь в доме грохот двух подряд выстрелов. А раз так, то и прятаться не особо стоило. Тем более (Пуля в этом был почти полностью уверен) девочка тут и верховодила. Или не девочка, а странноватая тварь. Он покосился на лежавшее тело. В густой каше вишневого цвета волосы уже не переливались золотом, серебрились густой сединой. Да и кожа, покрытая темными старческими пигментными пятнами, молодой не казалась.
С кухни донеслось глухое позвякивание. Азамат уловил за спиной движение, шарахнулся в сторону, стараясь добраться до патронташа.

* * *

– Девка та, сивая, тощая, и оба близнеца-дебила сбежали. – Азамат почесал в затылке. – Зато кота спас. Теперь всегда со мной. И он меня выручил еще раз, мамку их хватанул за ногу, та и шваркнула своей дрянью мимо. Что там за штука была, не понял, но кашлял потом полгода. И даже вроде какие-то хрипы подозрительные появились. Ты это, Женя, дождись меня, помоюсь, и спать. С утра поплывем, Зуич нас ждать на рассвете будет.

На рассвете их ждал Золотой, с ног до головы затянутый в странную смесь из ОЗК и бронежилета со щитками никак не меньше, чем 3-го класса защиты, в стареньком шлеме «Орех», с намалеванным по всей его сфере хитрым изречением, выполненным арабской вязью. Вместе с главой клана ходоков, явно решившего не просто не ссориться с Пулей, но и искупить грех мертвого Андрюхи, путников встретило транспортное средство.
– Пят’як… – Азамат сплюнул. – Это что такое, Шамиль Абдулмазитыч? Чего за дикая помесь сноповязалки, парового локомотива и обычной дровяной печки?
– Ничего ты не понимаешь в транспорте, Пуля. – Золотой затянулся самокруткой. Ощутимо потянуло хорошей коноплей. – Прогрессивные технологии и восстановленные технические решения, плюс имеющаяся материальная база. В результате получаем…
– Да мне на этой буржуйке без гидропривода руля и ехать-то страшно. Не говоря про то, что к речке на ней добираться. – Азамат покачал головой. – На чем работает-то?
– Пеллеты. Покупаю у водников, сам знаешь ведь. Это, ну… есть в ней гидропривод, точно тебе говорю.
– Ну да.
Уколова покосилась на него, но вопросов задавать не спешила. Хотя неведомые водники, торгующие пеллетами, настоящей драгоценностью в текущий год от Рождества Христова, явно ее заинтересовали.
Длинная и довольно высокая махина мирно пыхтела через несколько патрубков, окутывалась паром и легким запахом горячего масла. Мелкие капли задорно барабанили по прямоугольному носу, укрытому не только толстыми листами железа, но и провощенной огромной кожаной «попоной». Уколова смотрела на нее и пыталась осмыслить увиденное.
Ну ладно, машинерия работает не на бензине или соляре – ворчащие паром детали, скомпонованные в несколько слитных блоков, говорили сами за себя и без пеллет. Как и чем неведомый умелец соединил их между собой и присобачил на корпус от нехилого трактора, оставалось только гадать. Инженерным мышлением она не обладала, вернее, обладала, но в нужных пропорциях и необходимых для применения объемах.
Высокие покрышки с выпуклыми заплатами, явно сделанными специально для защиты от лишних проколов. Неуклюжий, но надежный гроб кабины и кузова, тесный, но при этом очень хорошо защищенный. По бортам его обложили мешками с песком, крепко притянув их тросами внахлест. С обоих бортов, забранных крупной сеткой, торчали стволы стареньких, но ухоженных ПК. Стекол в машине она практически не заметила, а имевшиеся впереди ходоки закрыли решетками и откидывающимися металлическими козырьками с прорезями.
– И она едет?
Уколова покосилась на довольно улыбающегося Золотого.
– Да, девушка. Вы «химзу»-то нацепите, нам с вами через овражки проехать придется, а там очень неприятный для организма туман. Дышать нельзя, на кожу нельзя, никуда нельзя. Что-то там опасное в свое время с неба вертанулось, так до конца и не рассосалось. И попрошу во время поездки не сильно дергаться и все время стоять у пулеметов. Договорились?
– Назад ты как собираешься, если не берешь никого больше? – Пуля уже начал скрипеть резиной, натягивая прямо поверх куртки и ватников.
– Забрать мне там кой-кого надо будет. Потом. – Золотой затянулся. – Не хочешь, братишка?
– Не, спасибо. И она тоже не будет.
– Нет так нет. Попрошу на борт. Вон там, по лестнице. И не забываем сейчас противогазы, а потом – крутить головами вокруг. У нас впереди километров пять или семь, на которых нам вряд ли что хорошее встретится.
Уколова поднялась наверх, подхватила Саблезуба, внимательно и подозрительно наблюдающего за ней все пять секунд его подъема наверх. В чем-то она даже завидовала мутанту: раз Азамат не переживает за животину, то вряд ли ей причинит вред какой-то непонятный пока туман. А вот им деваться некуда, придется наслаждаться плотной резиной и стеклом, то еще удовольствие.
Азамат ткнул в сторону левого пулемета, уже натягивая противогаз. Женя вздохнула и сделала то же самое. Хрю-хрю, здравствуй, дорогой, давно не виделись.

«Помните, курсанты! – прапорщик Семенов, толстый и усатый, шумно дышал через широкие ноздри и почти полностью отсутствующие передние зубы. Курсанты дышали куда громче, гулко кашляя, блюя и захлебываясь соплями, стоя в «упоре лежа», нацепив старые противогазы. – Маска должна подбираться по вашему размеру. Тогда не придется протирать стекла, задыхаться от нехватки воздуха или наоборот, хватануть ненужного забортного вредного вещества вместо кислорода! Делай полтора!» 

Уроки товарища инструктора Уколова запомнила хорошо, надолго, полностью. Ничего не запотевало, фильтры проверяла сама, маска казалась второй кожей. Золотой похлопал по плечу, для чего-то покрутил рукой в воздухе и дернул большой рычаг. Машина вздрогнула, свистнула, забулькала, затряслась и двинулась вперед.
Привыкнуть к постоянной тряске не получалось, рукотворный вездеход пер по колдобинам с грацией кабана-переростка, обожравшегося дурманящих поганок и решившего, что он жеребец благородных кровей. Бросало, кидало, трясло и заставляло стучать зубами.
Женя посмотрела на кота, поначалу пытавшегося улечься на их с Пулей рюкзаки. Не вышло. Сейчас Саблезуб стоял на распрямленных лапах, вцепившись когтями в ткань.
«Хана спальнику», – мелькнула мысль, но Азамат, толкнувший ее в плечо, тут же отвлек от горестей прощания с качественной вещью. Она проследила взглядом за выставленным указательным пальцем, вздрогнула и плотнее прижала приклад к плечу. И ведь верно, так можно и пропустить что-то важное. И немудрено.
Серая утренняя хмарь понемногу рассеивалась. Густой кисель тумана расходился в стороны, жухлая желтая трава чуть блестела от влаги. Капли стучали по крыше, по ржавым остовам брошенной техники, мешая слушать и без того еле уловимые звуки. Пыхтел двигатель машины, стучали паллеты, древесные серые прямоугольники, валящиеся в топку из бункера, скрипели шатуны и подшипники, трещали стойки у экранов, закрывающих нос, прочерченный широкими полосами радиатора. Машина перла вперед, важно раскачиваясь и потихоньку набирая ход. Хотя, если вдуматься, Уколова не отказалась бы от более высокой скорости – очень уж ей не нравились темные точки вдали, над кургузой и растрепанной рощицей.
Машину подбросило, и Уколова, вцепившаяся в ПК, чуть не ударилась коленом о борт. Ну как «не ударилась»… вместо полноценного «ба-бац» проехалась бедром, а хрен, как известно, редьки не слаще. Вдобавок лбом она все же приложилась о стальной уголок, не срезанный после сварки кабины. Вспыхнуло, белой молнией отдавшись в глазах, но на ногах Женя устояла.
– Фниматнее!!! – гнусаво проорал Золотой, оглянувшись. Уколова пожала плечами и решила внимательнее следить за своим бортом, насколько позволяли обстановка и противогаз.
Хр-хр! Дышать через уголь плоской банки и слой каучука не особо приятно. Даже когда маска по размеру, ничего не потеет и глаза видят относительно хорошо.
Хр-хр! Точки перестали непонятно дергаться из стороны в сторону, обретая все более узнаваемые формы и приближаясь.
Хр-хр! Приклад чуть скользил по плечу, влажному от вездесущей сырости; крепление, поворачивающееся на шарнире, очень помогало.
Хр-хр! Она была готова поклясться, что в серой толщине низких туч все же мелькнуло на чуть-чуть яркое и теплое, но…
Снова подбросило, чуть не впечатав головой в потолок, пулемет дернулся, задрал ствол, Уколова сильнее вцепилась в приклад. Точки превратились в огромных жирных тварей, торопливо летящих к важно катящему по грязи странному вездеходу. В треклятых, летающих, вечно голодных и ужасно воняющих падалью тварей – в крыложоров.
В Новоуфимке мутировавшие крылатые, где покрытые перьями, где совершенно голокожие, вреда натворили – будь здоров. Отваживали их долго, сожженные радиацией крохотные мозги революционно выросшей плоти не справлялись с несколькими инстинктами сразу. Есть, плодиться и выживать… совмещать не получалось. Или все же получалось? Не будь еды в виде унесенных жителей города, выбиравшихся на поверхность все чаще и чаще, выжили бы разномастные крыложоры? А так – ценой трех голов за одного человека, но выживали.
И если бы не найденные два батареи стареньких ЗУ-23 и автослесари, восстановившие с десяток машин и поставившие в кузова орудия… кто знает, как сложилась бы судьба республики?
А вот сейчас…
Пяток крупных, где-то с трехметровым размахом крыльев, грязно-серо-желтых уродов несся к вездеходу. Твари заходили кругами, пока не решаясь на прямую атаку. Вроде бы и не стоило их опасаться, сидя под не самой тонкой броней, если бы не одно небольшое «но».
«Но» заключалось в камнях, сжимаемых в лапах. А вездеход, пусть и обваренный стальными листами, все же не танк. Пробей каменюга котел, выпускающий тонкие белые струйки, растворяющиеся в промозглом воздухе и… И птичкам останется только выковырять из металла кабины вкусное и даже приготовленное на пару человечье мясо, как улиток из скорлупы. Уколова прицелилась в первую тварь, явно собирающуюся заложить пробный вираж, и нажала на спуск.
Дорогущих трассеров Золотой не пожалел – очереди укладывались ровно, не придерешься. И если первого крыложора, шарахнувшегося в сторону, Женя упустила, то следующих двух взяла в оборот ровно кур во щи. В сторону полетели ошметки кожи, редкие перья вперемешку с пухом, черная кровь и куски внутренностей. Оружие молотило будь здоров, пробиваясь своим «таканьем» даже через мерный и ровный гул двигателя, скрип металла и, что куда важнее, слой резины на голове.
Но со второй парочкой мутантов, явно решивших зайти с кормы, Уколова справиться не успевала. Машину подкидывало, цели ушли из сектора стрельбы, и Азамат их тоже не доставал. А схваченный впопыхах АК-74 Уколовой, снаряженный обычной «пятерой», им что слону дробина. Ну, чмакнули, кучно укладываясь в толстый слой пуха на груди, горячие подарки и что? Ни одна из птиц даже не остановилась. А бункер, мерно отсыпающий по мере надобности пеллеты, все больше и больше становился лакомой мишенью для хитрых, как оказалось, мутантов.
– Дефффтсь! – гугукнул Золотой, ударяясь о металлическую сетку перед собой. – Дефффтсь!
А что оставалось, кроме как держаться? Только прыгать. Ведь вдогонку к пятерке уже устремилось никак не меньше десяти (а то и больше) их сородичей. И каждый явно был очень даже не против подзакусить вкусным и полезным человеческим белком.
Крыложоры развернулись, явно не собираясь лететь абы как и погибать под пулями. Уколова оглянулась, мазнула взглядом по надвигающейся стене небольшого подлеска и по мохнатым головкам-метлам камыша, огромного, выше ее самой на голову, если не больше. Вездеход, хоть и разогнавшись, явно не успевал скрыться под относительно безопасными ветвями. Вражины, и те двое и присоединившиеся, шли на боевой заход, чуть проседая под тяжестью камней в когтях.
– А, бляф! – Золотой снова подпрыгнул, ляснувшись о потолок. – Мать вафу!
Пуля толкнул Уколову в плечо, кивнув на лесенку. Та мотнула головой. Азамат одобрительно хлопнул по плечу. Женя с ним согласилась – бороться стоило до последнего, иначе не выживешь. Что там птички?
А те никуда и не делись, лишь стали ближе. Такие дела…
Первый камень засвистел в воздухе. Дробно грохнуло.

Глава 6
Наш паровоз, вперед лети

Самарская обл., железнодорожная ветка Кинель—Бугуруслан, станция Тургеневка (координаты: 53  °15  '00  ''с. ш., 50  °49  '00  ''в. д .), 2033 г. от РХ  

Вечерело. То есть серость стала темнее, в отличие от полдня, например. Во всем остальном округа поменялась не так уж и сильно: те же поблекшие от времени цвета, те же потемневшие или поблескивающие стены и крыши, те же чавкающие звуки под ногами, тот же пронзительный, секущий через одежду ветер.
Платформ в Кинеле осталось две. А путей, как несложно сообразить, четыре, не считая дополнительных и внутренних. Каждый раз, наблюдая за деловитой суетой железнодорожников, Морхольд не уставал восхищаться ими и проделанной адской работой.
Оно ж как? Можно слыть донельзя, по самое не хочу, крутым сталкером или наемником. Шляться повсюду, искать нужное и необходимое, гордиться самим собой и собственными подвигами, так? Несомненно. Или, к примеру, стоять по периметру города, ежедневно, с самого момента, как вышли из убежищ, защищая и охраняя. Тоже ведь весьма круто? Еще как. Кто там окажется в том же списке, собранном по ранжиру крутости и необходимости? Ну…
Врачи? Совершенно верно. Нуте-с, больной, что тут у вас? Гангрена, и, вдобавок, одновременно понос из-за выпитой вчера водички из колодца, обложенного трупами крыс, волколаков и «челноков»? А это чего? Амулет святого Сульпиция из Гая, сделанный из небесного металла? Хм, надо же, как интересно фонит ваш небесный металл, м-да. Так, сестра, подготовьте мне спирту. Ага, нуклеиды выводить, руки сполоснуть и микробы убить.
Фермеры? И эти подходят. Поди-ка, проживи не за стенами фортов, без убежища, без башен и постов с пулеметами, да еще и расти жратву для всех тех, у кого есть что-то из вышеперечисленного. Горбаться с утра до вечера, да и ночью не всегда сразу спать укладывайся. Гоняй стаи диких собак, диких бродяг и диких мутантов. Ешь от пуза или зимой, или в праздники. Трогай кожу на носу, лупящуюся от ветра и прыжков температуры, и мечтай о жизни в городе.
А железнодорожники? У-у-у, тут Морхольд совершенно четко осознавал свою некую ущербность. Понятно, найденные упаковки, к примеру, иммуномодулирующего «циклоферона» очень важны, особенно если они в свое время закрывались в вакуумной укладке, и свойств не потеряли. И дело он сделал хорошее, принеся их в Кинель и продав в клинику или лазарет. Но вот железка…
Не просто восстановить часть путей, а практически протянуть ветку отсюда и до Отрадного, до Кротовки, за семьдесят-восемьдесят километров. Путь, подаривший людям главное. Дорога стали, давшая им самую настоящую надежду. И какой ценой?!! Суметь из кусков железа и корпусов локомотивов, давно брошенных и ненужных, создать десятки единиц подвижного состава. Представить себе что-то серьезнее – пока не получалось. И вопрос о том, почему во главе крепости стоят не военные, торговцы или представители ферм и садов-полей-огородов, не стоял – Кинелем, по праву сильного умом управляли инженеры-путейцы.
На пути, фыркая и еле заметно трясясь дрожью всего своего мощного стального тела, красовался локомотив с высокой тележкой тендера. Под сцепку, спереди, подгоняли передовую платформу с пулеметом и тележкой на телескопическом управлении. И защита, и мера безопасности. Сзади, плотно прижавшись друг к другу, чуть подрагивали три одинаковых вагона, увенчанных башенками с орудиями крупного калибра. Эти-то, вместе с самим стальным конем, железнодорожники облили броней сверху и донизу, а вот остальным прицепленным чудам техники броня не полагалась по определению. Хотя кое-какую защиту пассажирам все-таки давали.
– Нам с тобой вон на ту платформочку. – Морхольд показал на вторую с краю вытянутую железную тележищу с откидными бортами и наваренными решетками. – Там и поедем.
– Опасно же… – Даша посмотрела на него, неуверенно, с явным испугом. – Вечером, вот в ней…
– А ты полагала, нас пустят вон в те три красавца? – он ухмыльнулся. – Не-не, девочка, там места только для избранных. А избранных в Кинеле хватает. О, глянь-ка, наш с тобой общий друг идет.
Мимо них, держась за плотным светлым мужиком в трещавшей по швам кожанке, прошел Клещ. Мазнул, с явной злобой, по ним обоим взглядом, и что-то сказал «кожаному».
– Это ж его батька, так?
– Ага. – Даша вздохнула. – Неужели снова?
– Посмотрим.
«Кожаный», или Алексей Александрович Клещев, остановился рядом с ними. Отмахнулся от сунувшихся вперед, крепких ребят с ухватками бывалых спецназовцев.
– Здравствуй… Морхольд.
– И тебе не хворать, – тот улыбнулся. В основном для ребят с оружием, старательно окруживших его с Дашей со всех сторон.
– Некрасиво как-то получилось. Не находишь?
– Это ты, Алексей Саныч, о чем сейчас?
Издевательски? Больше Даша никак и не смогла бы назвать ни тон, ни сам голос. Клещев сморщился, как от чего-то кислого, неожиданно попавшего на язык. Чем дальше, тем страннее становился ее спутник или люди, чуть ли не через одного знавшие Морхольда.
– А то ты не знаешь.
Не знает он… Дарья повертела головой, видя вокруг одно и то же: серые костюмы, бронежилеты с красным непонятным тараканом на груди, придерживаемые наизготовку АК, ожидающие боя глаза. Бойцы у Клещева старшего, и Даша никак не могла этого знать, подбирались хорошие. Сам негоциант, занимающийся торговлей всем и со всеми, средств на них не жалел. Даша же, ощущая это интуитивно, чувствовала и еще кое-что. Страх.
Тот просачивался через поры, липким и неприятным потом, дотягивался до нее и ее спутника испуганными щупальцами постоянного напряжения. Она не могла в это поверить, но это было.
– Знаю. Каждый получил по заслугам, понимаешь? – Морхольд чиркнул по молнии куртки спичкой. Закурил, окутавшись клубами, кашлянул. – Так?
– Да я… – Клещев покраснел, нахмурился, но так и не закончил начатую мысль. – Ты ж понимаешь, что если бы не…
– Ну-у, ты попробуй. – Морхольд снова осклабился, продемонстрировав некоторую пустоту между зубами. – Давай, Клещев, скомандуй чего-нибудь парням. Ну? Не, не станешь ведь.
– Не стану. – Клещев сплюнул. – Здесь – точно не стану.
– И хорошо. – Сталкер кивнул. – А там… посмотрим. Каждый всегда получает по заслугам. Жестоко, но справедливо, не находишь? А вы, ребят?
Ребята отвечать не спешили. Повинуясь движению головы хозяина, отодвинулись, прикрыв его с боков. Клещев развернулся к сыну, так и стоявшему в стороне и потопал к одному из трех бронированных вагонов.
– Дела… – Морхольд сплюнул. – Все так, понимаешь, шло себе, шло, гладко и ровно, и тут эти поганцы появились. Сходить придется раньше запланированного.
– Раньше?
– Ну а что? – он повернулся к ней. – Нет, будем ждать конечной станции, где нас возьмут и постараются оприходовать по полной? Гордость же задета, ты только подумай.
– Почему они тебя так испугались? – Даша протянула руку. Поймав несколько тут же растаявших снежинок, уже несколько минут мелькавших среди так и не прекратившегося дождя. Покачала головой. – Я просто не понимаю. Из-за чего?
Морхольд прищурился, глядя в темнеющее небо. Плотные серые тучи накатывали одна на другую, кучами, плотными и грозными, вихрились вверху.
– Не, не должен снег-то пойти… Почему-почему? Потому что гладиолус.
– Какой гладио… Что?
– Ай, ну тебя. Старая история. Как про Машу-санитарку. Так же раздули из ничего самого настоящего слона.
Он проверил, как входит-выходит из кобуры на левом боку револьвер. На правом бедре, в черной, точь-в-точь как у Дарьи, кобуре, прятался матовый серый здоровяк Стечкин.
– Давно, лет пять назад, в самом начале широкой, так сказать, экспансии Кинеля, довелось подрядиться на разведку. Сколько нас было… десять, что ли? Наверное, так. В общем, Коля Шворнев за командира, десантник бывший, и еще десяток вместе со мной. Все с бору по сосенке, кто откуда. Жалеть нас, ясное дело, администрация города и не планировала. Кидали куда хотели, хотя нам-то как раз давно стало наплевать – платят, и хорошо. Кому семьи кормить, кому нравилось, кому скучно было.
– Скучно? – Даша недоуменно нахмурилась. – Как это?
– Ну, как? Это, милая моя, дуализм неуемной человеческой натуры. Все вроде только-только устаканиваться начало, жизнь прямо пошла нормальным чередом. Ну, некоторые и заскучали. По боям, по грабежам, по бабам… ну, в общем, по всей такой нормальной мужской работе.
– И как я не догадалась… – Дарья поджала губы. – Это же так по-мужски – добивать раненых, пинками гнать перед собой пленных, снимать с трупов обувь и одежду. Ну и совершенно правильно, как и полагается настоящим мужчинам, разодрав бельишко, отодрать по очереди, хором, первую попавшуюся бабу.
– Это неизбежно. И каждый сам выбирает, как ему воевать. Особенно если знаешь, за что воюешь.
– А скажи, разве не все равно? – Даша провела пальцами по холодному металлу пистолета. – Не все равно? На войне есть правые и виноватые?
– Конечно. – Морхольд усмехнулся. Нехорошо и горько. – Всегда есть воины света, эльфы в сверкающих доспехах, и солдаты тьмы, мерзкие орки, грязные, голодные и жадные. Добро и Зло в его чистом виде, прямо-таки, понимаешь, квинтэссенция.
– И как я забыла-то, а? Твори добро! Убей всех злых людей! Сожги их дома! Изнасилуй их женщин и потом убей! Добро победит зло!
Даша зло сплюнула и отошла в сторону, пропуская грузчиков, тащивших ящики и тюки с вьюками. Морхольд не ответил, уставившись на забытую кем-то каску. Самую обычную, с облупившейся краской, с еле заметным номером, аккуратно пропечатанным через трафарет на боку. По металлу, стекая прерывистой струйкой с провисающего навеса из дырявого железного листа, барабанила вода. Динь… динь… динь…

* * *

Динь… Капля ударила по шлему, по небольшому открытому местечку, по вспученному изнутри металлу, не защищенному камуфлированным чехлом.
Динь… Морхольд кашлянул, чуть не схватившись за гулко отозвавшуюся голову. В ушах звенело, накатывало шумом прибоя, услышанного им единственный раз в той, давно прошедшей, прекрасной и теплой жизни.
Динь… Парок, вырвавшийся через губы, медленно закрутился спиралью в холодном воздухе. Здесь, в Муханово, похолодало неожиданно и быстро. Он попробовал подняться.
Динь… Шлем был… кого? А, да, точно. Шлем носил Лепешкин-младший. Как его? Серега, да. Он его как обтянул оторванным от бушлата капюшоном, так и ходил. Помнится, когда рвал ткань, голова бывшего владельца, вогнувшаяся внутрь после удара прикладом РПК от Лепешкина-старшего, потешно качалась. А сейчас сам Серж лежал, раскинув в стороны ноги. И дождь крупными редкими каплями, позванивал по каске, динькал по металлу, видневшемуся через выгоревшую ткань. Пуля, явно «семерка», прошила шлем насквозь.
Динь… надо вставать. Перед глазами плавали яркие разноцветные круги. Хотелось плюнуть на все, свернуться в комок и так и остаться. И будь что будет, но…
Динь… Капли смешивались с густым вишневым компотом, растекающимся вокруг несчастной лепешкинской головы. Трещали очереди из РПК его старшего, отдаваясь в ушах ударами перфоратора. Что-то, как сквозь вату, орал Шворнев. Морхольд даже поморщился, настолько живо представил пока еще не услышанные перлы. Десантура остается такой всегда, даже сейчас, спустя чуть ли не два десятка лет после последней войны. Никто, кроме них, лихо заломить вытертый голубой берет, за ВДВ и не еб…т! Шворнев исполнял хака, предбоевой танец маори, на свой, сугубо русский лад.
– Уеболлы! Давай, охуярки, подходи, всем хватит! Рукожопы, мать вашу, гомосеки драные! Да ну болту я вас вертел, чуханы радиоактивные!
Штопаные контрацептивы и сраные баобабы подходили и пока еще помирали. Бывший старший сержант бывшей армии бывшей страны бил точно – шарашил из ПК, играючи удерживая его без всяких сошек.
Морхольд дико и глупо хохотнул. Было с чего.
Николай Саныч, основательный и сурьезный мужчина, командовал отрядом не зря. Сам он, разменявший уже пятый десяток и не растерявший ни сноровки, ни сил, повоевал достаточно, и в основном на Кавказе. Вот поэтому-то Морхольд и смеялся – прямо рядом со старшим сержантом ВДВ, нахлобучившим ушитый старенький берет, прикрывая ему спину, разбрасываясь не очень понятной наступающим жоподуям похабщиной.
– Таг вац! Тыг ца хул! – стрелял, еле успевая менять магазины, заросший медвежьей бородой Шамиль Алтамиров. Самый натуральный нохчо, гордый несгибаемый вайнах, чеченец, невесть как оказавшийся здесь, в умирающем Поволжье. – Хай да-а хаки-ца воллила ха, мудак!
– Боевое братство, ты смотри чего! – сплюнул Морхольд, наконец-то встав. – Твою ж дивизию!
А обложили их конкретно, так, что не выкрутишься при всем желании. Он потрогал ухо, наплевав на свистнувшие рядом дробины. С такого-то расстояния, да из гладкостволки? М-да, тоже мне, воины, ага. Было бы их поменьше, хотя бы человек восемнадцать (или голов восемнадцать), они бы справились. Должны были бы справиться, да. Но не при таком раскладе, как сейчас.
Сбоку, из-за решетки небольшого кладбища, ударили очередями. Дождались, тачанки, видать, прибыли, да на боевых буренках, не иначе. Махновцы, мать их. Он оторвал пальцы от уха, посмотрел на них, испачканных в крови. Контузия, етит ее за ногу да через коромысло. Но звон звоном, ноги пусть шатаются, а с пулеметчиком надо что-то решать. Морхольд разорвал пластиковую упаковку ОГ, надеясь, что заряд к осколочной гранате не отсырел. Дернул ручку, открывая сопло. Сейчас-сейчас, се-е-ей-ч-а-а-ас…

* * *

– Эй, дядя Морхольд! – Даша дернула его за рукав. – Ты чего?
Он покосился в ее сторону. Дарья вздрогнула, успев уловить самым краешком что-то уходящее, что-то страшное и очень больное.
– Не знаю, на какой стороне мы тогда оказались. И с бабами у всех по-разному случалось, и сапоги Тимон снял с одного купчины, попавшего под дружественный огонь, и… и много чего случалось за последние годы, девочка. Знаешь, до Срани были такие интересные люди, защитники животных.
– Для чего их защищать?
– Ну, это сейчас незачем, самому порой от них спасаться надо. Это как раз расплата, как полагаю. Так вот, Дарья краса, не русая коса, повторюсь, жили такие интересные люди. Некоторые очень активно защищали собачек, выброшенных на улицу, или там же просто-напросто родившихся. И ведь правы, сукины дети, в чем-то были: да, бросили, да, сами люди и виноваты в том, что потом на них набрасываются и рвут. Но вот какое дело, милая моя…
Потихоньку к открытым платформам потянулись люди. Трое мужиков даже закатывали что-то, укрытое брезентом и опирающееся на три колеса. Морхольд покачал головой, мол, успеем, и продолжил:
– Мне, конечно, песиков тоже жаль становилось… Порой, но не всегда. Это сейчас большая часть кабысдохов сама нас на куски порвет и не поморщится, а вот тогда, до войны, чуток по-другому выходило. Но вот какая фишка, девочка, собаки-то, они, конечно, могли мило махать хвостами, пытаться лизнуть руку, непременно передавая глистов или даже эдак поваляться перед тобой на спинке. Много чего собачки умели в то время, все из себя такие добрые, хорошие, несчастные и со страдающими глазенками. Поэтому, как мне думается, всякие глупые, и в основном бездетные, личности их и защищали. Как могли. И все бы ничего, если бы псы на людей не бросались. И вот когда они это делали, Дарьюшка, мне как-то плевать хотелось на их голод, холод, брошенность и все остальное. Выбор прост: или человек, или животное. Я выбираю, сам не знаю почему, человека, даже если лично его не знаю.
– И что? – Дарья вздохнула. Порой ей казалось тяжелым понять этого странного, непонятного и по-настоящему страшного… кого?
Она совершенно не ожидала согласия Морхольда. На самом деле и именно так. Однако когда он согласился, и сейчас впереди ждали первые километры пути, Дарья Дармова хотела хотя бы как-то понять его, но пока приходилось тяжело.
– Да то. – Морхольд поднял свою длинную и явно тяжелую сумку. Что-то лязгнуло внутри. – Что тогда, возле поворота на Тимашево, оставшись вдесятером, плевать я хотел на выбор между добром или злом, и то, чью сторону представляю. У Кротовки вот эти самые мужики в спецовках, пропахшие креозотом, маслом, углем, тащили и ремонтировали пути. А на них перла первая часть банды откуда-то со стороны Красного Яра. Голодные и холодные, больные, мутировавшие, но не люди. Нелюди, девочка. И свой выбор оказалось сделать просто. И каждый его сделал. Когда пришла помощь, нас, тех, кто дышал, оставалось четверо. Семеро уже остыли. И вокруг, накромсанные, разорванные, посеченные осколками, подыхающие и сгоревшие, лежали еще тридцать голов. Очень опасных и злобных животных.
– Тридцать?!
– Да, тридцать. А через год я услышал про пятьдесят. Тем самым ухом, что только-только отошло. В Красном Яру, куда дошел на обеих ногах, хромая той, что продырявили. Дырку мне прижег Лепеха, ИПП наложил Шамиль. Сейчас о скольких говорят, даже и не знаю, арифметическая прогрессия работает вовсю. Ну как тебе объяснить… эй, земляк?!
Топающий по бурой жиже кинелец обернулся, перехватив удобнее мешок, квохчущий и двигающийся.
– Не помнишь, сколько тогда те десятеро положили у Отрадного?
Мужик почесал затылок, смачно харкнул, прочистил горло и ответил.
– Да чуть ли не сто, земеля. Если не больше.
Морхольд повернулся к Дарье:
– Вот такое волшебство и есть арифметическая прогрессия. И сарафанное радио. Те, дикие, шли к станции, злые, голодные, насквозь больные. Мужики, сколько-то баб, подростки. Основной табор остался дальше, им занимались уже не мы. И победили мы, если уж честно, только из-за грамотно выбранной позиции, какой-никакой, но выучки и боеприпасов. И их усталости.
Даша пожала плечами. Кивнула на состав:
– Нам не пора?
– Пора. Пошли. Садимся под навес, вон там. Я попросил знакомца придержать нам места.
– Морхольд?
– Да?
– Что сейчас с теми твоими товарищами?
Морхольд помолчал.
– Коля здесь, заведует участком обороны, хорошо, тепло и сухо. Лепеху видел давно и встречаться желанием не горю, не туда он прибился, анархист чертов. А Шамиль? А вот Шамиль где-то далеко. Не появлялся уже год.
– Ясно.
На платформу поднимались по сколоченным настилам. Даша сама не поняла, в какой момент Морхольд ухватил ее под локоть, помогая не оскользнуться. Подхватил вовремя – каблук нового ботинка попал точно между двумя досками, в еле заметную выемку. Дарья прянула назад, мелькнула мысль об ударе, боли, страх за голову, ничем не прикрытую и… она остановилась. Трясущейся рукой схватилась за отсыревшую перчатку Морхольда. Тот вздохнул.
– Аккуратнее будь, что ли. Давай, вон там садись, подстели чего-нибудь, а я сейчас приду. Эй, земляки, это наше место.
Земляки, те, толкавшие что-то на трех колесах, заворчали. Один, с торчавшей клочковатой бородой, в резиновом плаще с капюшоном, встал, расправил немалые плечи. Морхольд сплюнул, положил руку на мачете. Здоровяк радостно осклабился, нежно погладив топорище колуна, привязанного к вещевому мешку. Один из железнодорожников, стоявший у пулемета на корме, прикрикнул, махнул рукой в сторону платформы. Морхольд пожал плечами и пошел к навесу, под которым они только что прятались.
Вернулся он с той самой каской. Нахлобучил, наплевав на возмущение, на Дарью цыкнул. Девушка вспомнила про обещание слушаться и плюхнулась на относительно сухой кусок брезента, постеленный на лавку.
– Вот и умница. – Морхольд присел рядом. – Эй, землячок, тебе злость девать некуда, что ли?
– А? – Бородатый, уже успевший успокоиться и тасовавший замызганную колоду, повернулся к нему. – Чего?
– Говорю, чего драться собирался из-за лавки-то? Твоя машинерия всяко от нее далеко стоит.
– Ну-ну… – бородач нахмурился. – На месте поговорим, как приедем.
– Заткнитесь, вашу мать! – гаркнул тот же железнодорожник. – Как дети, епта, успокоиться не могут. Морхольд, ну ты-то, а?
– Ладно, ладно, Сереж, – сталкер усмехнулся и начал набивать трубку. – И чего это я, действительно. Нервы, нервы.
Бородатый и его дружки успокоились, косились на них и что-то там себе зловеще шептали. Морхольд прикурил, и прижался спиной к борту, подложив отстегнутую плащ-палатку.
– Прямо СВ в «Жигулях», елки-палки.
– Как же с тобой тяжело-то… – Дарья снова вздохнула. За вечер она вздыхала столько раз, что уже со счету сбилась. – СВ, «Жигули»… какие же вы нудные, прости господи.
– Кто мы? – Морхольд поерзал, устраиваясь удобнее. Почмокал, раскуривая трубку, выругался, не открывая глаз. – А?
– Да, блин… ну вы, те, кто жил до Войны, понимаешь?
Не самый тихий гудеж, идущий от группок людей, тесно сидевших за бортами грузовой платформы, неожиданно стих. В тишине свисток, идущий от локомотива, показался оглушающим. Дарья икнула, глядя на десятки глаз, смотрящих на нее.
Состав грохнул металлом и дернулся. Под днищем заскрежетало, все тоньше и быстрее, потом звук превратился в еле уловимый свист, но до конца не пропал.
– Тележку плохо смазали, ухари, – седой одышливый дедок в офицерском дождевике поправил съехавший куда-то набок респиратор, висевший на шее. – Ну, надо же, какая ты, девушка.
– Какая?
– Хамоватая. И что твой папка тебя только подзатыльниками не учит жизни? – дедок, глядя на ставшую совершенно невозмутимой Дарью, неожиданно начал закипать. Разве что не побулькивал. Вместо этого он просто, сам не замечая, чуть брызгал слюной, летевшей на седые усы, ткань штормовки соседа и куртку Даши. Да и вдобавок неожиданно проявил интеллигентность и начал обращаться к девушке на «вы» (хотя, вполне вероятно, что в ее лице дед общался со всем вторым поколением, выросшим после Срани):
– Нудные мы, видите ли, для вас. Все за прошлое цепляемся, все вспоминаем, все оно нам покоя не дает. Да ремня бы вам, за такие-то слова. Был бы я твоим отцом-то…
– Он мне не отец, дед. – Дарья стиснула зубы. Продолжила, тихо и зло. – А ты…
– Я ее дядя. – Морхольд накинул на голову капюшон. От тряски состава, медленно выбирающегося из-за стен Кинеля, с полога над платформой вниз стекали тонкие струйки. – А пороть бесполезно. Такая вот она у меня… своенравная. Как оно там, если рожоного ума нет, так его через задницу и не всыпешь, да?
Дарья зашипела, бросила на Морхольда настоящую связку молний. Или ленту МДЗ к КПВТ. Вмешался еще один сосед, сидевший через ряд, – чахоточного вида ровесник Морхольда, с розовыми пятнами и облезающей кожей:
– Бей бабу молотом, будет баба золотом, вот чего говорят, кха-кха! – он глубоко закашлялся, захрипел и забулькал, выхаркнув под ноги ошметки красноватого студня. Договорить ему не дали. Разом оказавшиеся рядом двое железнодорожников, угловатые от бронежилетов, щитков и подсумков, умело завалили дядю лицом вперед. Третий, держа в руках обрезок канистры с хлоркой, густо посыпал едко воняющим порошком плевок и пол вокруг.
На лицо облезлого, накинули плотную косынку из аптечки, обычно подвязываемую под перелом или ранение руки. Железнодорожник сноровисто затянул ее узлом на затылке. Мужик трепыхался, стараясь вырваться. Гулко и страшно простучали два удара по почкам, чахоточный хрюкнул и замер, порывисто дыша и постанывая через ткань. Железнодорожники отволокли его на корму, бросив в железный ящик. Народ вокруг испуганно загалдел, какая-то женщина, крестясь и отплевываясь, пыталась пробиться на нос, подальше от места, где сидел туберкулезник. Маленький сверток в ее руках дергался и недовольно поскрипывал.
– Это не тубик, – шепнул замершей Дарье на ухо Морхольд. – Мужика этого немного знаю. Крупозное воспаление легких, и подхватил совсем недавно, я перед уходом к Глинке видел его, здоров был. Но ты молчи, меньше народа, больше кислорода.
Молчание затягивалось. Болезни выкашивали десятки и сотни жизней. Кашляющий собственными легкими здесь, в узком пространстве… это страшно.
Состав выкатился на простор, начал набирать ход, помаленьку, по чуть-чуть. Сильнее пока было опасно – обок насыпи шел Ров. Именно Ров, а не просто ров.
Созданный за пять лет, он ограничивал подступ к линии, хотя мешал далеко не всем, кто хотел добраться до вкусных и питательных человечков. Расположенный с обеих сторон рельсов, широкий и глубокий, утыканный ржавыми срезами труб, полный сваренных раскоряченных «пауков» из арматуры, «волчьих ям» и прочего убийственного инвентаря, Ров помогал, но не всегда.
Морхольд открыл глаза, смотрел перед собой, чуть возвышаясь из-за скамьи над головами попутчиков. Смотрел на знакомый с детства пейзаж, на голое поле, на редкие рощицы и не особо частые холмы у горизонта. Грохотали катки, слегка трясло, но он видел, что хотел.
Когда-то здесь хватало зелени – не буйной, не густой, не самой духовитой или прореженной частыми цветами. Деревья не вырастали ровными и высокими, чаще всего становясь кряжистыми и извилистыми. Кустарник рос не единой стеной, а отдельными кучками. Цветы чаще всего встречались дальше, где степь расстилалась повсюду. Но… зато это была добрая зелень. Зелень, сменяющаяся на выжженное солнцем буйство желтого и бурого, зелень, расцвеченная редкими головками невесть как залетевших сюда полевых маков, солнечными одуванчиками и белесыми метелками ковыля. Родная, ласковая, одуряющее пахнущая и безопасная. Была.
Сейчас, впитав в себя остатки воды из озер, прудов и больших стоячих луж, уничтоженных в Войну, зелень стала другой: половина на половину, нормальная земля и чуть отличающаяся внешне топь; камыши, вымахивающие намного выше человеческого роста; искореженные деревья, больше похожие на сожженных и высохших великанов; острая, режущая порой даже плотную кожу и брезент, трава, торчащая пучками повсюду, взъерошенным ковром. Сумерки опускались все сильнее, и остатки зелени давно стали просто бурыми, блестевшими под дождем, волнующимся живым морем.
Единственное сохранившееся озеро, разросшееся до немаленьких пределов, Морхольд не любил и опасался – живности рядом с источником воды водилось великое множество. И что-что, а близость железки ею только приветствовалась, прямо бесплатная столовая. Вездесущая вода, проникающая куда угодно, постоянно подмывала стенки Рва, обрушивая их, пыталась добраться до насыпи, усиленной остатками бетонных столбов и металлом опор рухнувшей ЛЭП. И что уж греха таить, получалось у нее замечательно и достаточно часто. И вместе с ней, к пыхтящим и лязгающим составам, подбирались и ее обитатели. Как правило – недружелюбные, злые и голодные.
Морхольд оглянулся на корму. За ней, закрепленная последней, громыхала «жратвовозка». Самая мерзкая часть пути, начинавшаяся сразу после развалин Язевки, начиналась с этого момента – заканчивался Ров, и прибывало зверье. Администрация не любила зряшных рисков и предпочитала пожертвовать десятком-другим ненужных крепости людей, чем регулярно терять бойцов, мастеров, их семьи или торгашей. Паритет, что сказать?
Зверье накормлено, жители плюются, блюют и плачут, но остаются живыми. А остальное… а остальное несущественно. Но пока до Язевки оставалось несколько километров. Магазины Морхольд снарядил перед самым выходом новыми патронами, оружие вычистил, так что к бою, если таковой случится, был готов.
А рядом, несмотря на то, что дедок явно знал про мерзкую процедуру, возобновился спор между ним и Дарьей. Завидные нервы, что сказать. Хотя… Морхольд хмыкнул. Старый, потертый, но ухоженный «Вепрь» дед уже положил на колени. Дарья, ясное дело, не обратила на это никакого внимания.
– Вам бы, малолеткам, сейчас вести себя-то по-другому, не выеживаться, умных людей слушать, а вы… а! – старик махнул рукой, явно желая показать весь уровень своего презрения к сегодняшней молодежи в лице Дарьи. – Вам, окаянным беспутникам, что в лоб, что по лбу. Только бы спорить, только бы доказывать что-то, вроде как в жизни разбираетесь.
– Да что ты! – Дарья скривила губы. – А то вы одни разбираетесь, разборчивые, куда там. Ну, и в чем лично ты, дед, разбираешься лучше меня?
– Да во всем! Уж точно получше тебя во многих делах, секилявка. Я хоть ее, жизнь-то, видел, хлебал полной ложкой и уж точно больше твоего.
– Ой, вы только посмотрите. – Даша хохотнула. – Знаток, куда там. Жизнь он полной ложкой хлебал. А чего ты, дед, скажи мне, здесь сидишь, такой умный? А не вон там, за броней, в тепле и удобстве?
И ткнула в сторону первых трех вагонов, звенящих от попаданий капель о броню.
Дед сплюнул, открыл рот и замолчал – крыть стало-то нечем. Морхольд довольно ухмыльнулся. Подопечной его, как давно стало ясно, палец в рот не клади, оттяпает по плечо, не иначе.
– Почему, почему…
– Зато я знаю. – Дарья наклонилась к дедку. – Потому что гладиолус.
Морхольд, уже не скрываясь, загоготал. Дед побагровел, неожиданно чихнул, еще и еще. Вытерся, высморкавшись в пальцы, сбросил тягучую зеленую соплю прямо под ноги Дарье.
– Гладиолус, шаболда, это цветок. И ты-то, раз уж на то пошло, не видела его. Ни разочку, даже на картинке, скорее всего. Да ну тебя, честное слово.
– Это точно. Первое… ты, дед, следи за словами. А то сломаю что-нибудь. – Морхольд выпрямился, всматриваясь во все более сгущающуюся темноту. – Сейчас не до споров, и это второе. Добрались.
– Уже? – удивилась Даша. – Так быстро?
– Не совсем. – Морхольд щелкнул предохранителем. – Держись рядом со мной.
– Да ладно… – она закрутила головой, уставилась на показавшийся впереди холмик с черными и заросшими оградками кладбища. – Но это же не правда, нет? Ну, не может же такого быть на самом деле, не может…
Закусила губу и, нахохлившись, села на лавку. Если бы не Тургеневка, становящаяся все ближе, Морхольд бы посмеялся над ней, потешной в этой каске, съезжающей набок, чуть большеватой куртке, нахохлившейся и так потешно сопящей. Локомотив засвистел, вспыхнул, заморгав, луч прожектора, и от головного вагона вверх взмыли несколько осветительных ракет. Даша вздрогнула, невидяще уставилась перед собой.
– Не может такого быть, ну, не может же… ну, как?
Морхольд погрыз собственную губу. Отвечать ей почему-то не хотелось, но все ожидаемое было правдой. Наичистейшей правдой. На что она надеялась, забираясь на платформу? На вранье о Тургеневке? Ров закончился, началась стена камыша. Потянуло густым запахом болота. И тухлятиной. Ее здесь хватало.
Народ зашевелился. Давешняя баба, держащая на руках грудничка, втерлась к пулеметчикам. Те ее отгоняли, уже развернув «Утес» вправо. Кормовой пулемет пока смотрел только на «жратвовозку». Прямо возле него, протяжно и тоскливо, заплакала девочка. Ее заткнули, грубо зажав рот рукой. Женщина, видно мать, вскинулась, но заработала удар в живот и осела. Дарья смотрела прямо перед собой, стуча зубами. На мгновение Морхольду привиделась полная чернота вместо радужки ее глаз, но… Скорее всего, показалось. Камыши прямо по курсу летящего вперед состава зашевелились.
Люди, сидящие, сжавшиеся в комок, стоящие с оружием наизготовку, молчали. Грохотал металл, стучали катки. И, как всегда, нарастал плач, крик и мат с последней, прицепленной перед отправкой, платформы. Той самой.
Народа сейчас, в лето Господне две тысячи тридцать третье от Рождества его сына, в крепости одновременно и не хватало, и имелся переизбыток. Эта замысловатая дилемма раскрывалась просто.
В крепость люди шли отовсюду. Разные, непохожие друг на друга, не добрые и не злые. Просто новые жители новой земли, с новыми привычками и обычаями. У кого-то обычаи совпадали с утвержденными в крепости, у кого-то, что неудивительно, наоборот. Последним приходилось туго. А кроме них, что тоже давно стало обыденностью, были и другие.
Бандиты всех мастей, любящие поживиться за чужой счет. Противники установленного режима, жесткого и порой жестокого, но наводившего порядок. Несогласные с властями и старательно это доказывающие. И несчастные, чьи организмы не справились с радиацией, остаточным химическим или биологическим заражением, вряд ли собиравшимся покидать эти места в ближайшие десятилетия.
Законов в Кинеле создали не так и много, но соблюдать их стоило постоянно, потому что, нарушь хотя бы один, тебя могло ждать разное наказание – от милосерднейших каторжных работ на железке до «жратвовозки». Ходившие два раза в неделю составы комплектовались ими всегда, потому что только так до Кротовки добирались почти все из остальных пассажиров.
Над бортом кормы мелькнула голова первого конвоира, перебиравшегося на безопасную платформу. Относительно безопасную. Зверье, обитающее здесь, уже привыкло к щедрой подачке и знало, где стоит искать несопротивляющееся мясо. Камыши волновались все ближе. Состав начал разгоняться. Дарья стучала зубами, уткнувшись лицом в коленки.
– Давай быстрее! – пулеметчик протянул руку, ухватив последнего из конвоиров за шиворот. – Отцепляй, отцепляй!
Лязгнуло, чуть дернуло, и состав ощутимо вздрогнул. Дарья тихо завыла. Морхольд положил руку ей на плечо, чуть сжал. Больше времени на нежности и поддержку не оставалось, оно просто кончилось. Камыши перестали дрожать, неожиданно оказавшись совсем рядом и разом разошлись в стороны, выпуская хозяев здешних мест.
«Жратвовозка» замедлялась, удаляясь от них. Света еще хватало, на зрение Морхольд не жаловался, да и смотрел в ту сторону, намеренно отыскивая цель, благо было из чего выбирать.
Железнодорожники не расслаблялись, держали ушки на макушке, а стволы «Утеса», ПК и трех автоматов в готовности. Сзади, отдаляясь, доносился уже не слитный, но однотонный крик – нет, оттуда, от почти остановившейся «жратвовозки» долетала какофония, сплетающаяся из десятков нот. Из рвущих связки диких воплей, захлебывающихся рыданий, рева и довольного чавканья уже начавшегося пиршества.
Платформу, освобожденную от кого– и чего-либо, подбирали потом, отправляя небольшой состав, ведущий ИРД, инженерную разведку дорог. Днем эти твари отсыпались, зато налетали крылатые. Бронированный состав, усиленный КПВТ в башнях, отбивал их, пока путейцы закрепляли стальную телегу, потом удирали. На станции другие, можно сказать, помилованные провинившиеся, оттирали металл, крестились, звали Аллаха, Яхве, Кришну, да кого угодно и радовались тому, что им самим не довелось оказаться в «жратвовозке».
Людей, смертников, едущих в конце каждого состава, надежно закрепляли в колодках. Подавали, как сервированный обед. Раньше на закуску, как первое блюдо, оставляли нескольких провинившихся больше остальных, в цепях. Один конец – к борту платформы, другой – к кольцу-браслету на ноге. И топор рядом, вместе с узким кожаным ремнем и одним заряженным «макарычем». Хочешь пожить подольше, милок, изволь, вот тебе даже и условия для этого. Некоторые, судя по выстрелам, решались.
Морхольд такого подхода не одобрял – и по моральным, и по материальным причинам. Понятно, что кроме платы за относительно безопасные ночные вояжи, дело еще и в страхе. Каждый, осмеливающийся покуситься на власть администрации, знал заранее: проиграешь – поедешь в последней платформе почти обездвиженным, все осознающим и совершенно точно сожранным в определенной точке. Но все равно не одобрял: тварям по барабану кого есть, живых или мертвых, а вот те самые «макары», с трудом найденные и таскаемые им и такими же бродягами, было жаль. Да и топоры, что уж говорить-то. Но власти решали по-своему. Зачем? Да бог весть.
Темные, покрытые пупырчатой кожей, блестящей даже в тусклом вечернем свете, твари запрыгивали на железную телегу. Та гудела и проминалась под тяжестью десятков тел, раскачивалась, скрипела живым человеческим голосом, заходящимся в агонии. Вторили хруст костей, натужный треск рвущейся плоти и утробное уханье жадно жрущих уродов.
Морхольд сплюнул, опустил АК. Все случилось, как и обычно, прикормленные за несколько лет упыри не преследовали состав. Ни одна скотина так и не рванула вдогонку. Несколько даже развернулись, это он заметил. Ну, и Ктулху с ними. Морхольд покосился вниз, на подопечную.
Дарья так и сидела, застыв. Разве что и зубы не щелкали, и сама молчала, белея в темноте напряженным лицом и ярко выделяющимися глазами, чернеющими на лице. Морхольд сплюнул еще раз. Нет, то ли с ней что-то не то, то ли у него всеж-таки начались возрастные изменения в зрении. Или нервы, хрен пойми-разбери.
– Ну что, милашка, много ты в жизни видела? – дедок торжествующе наклонился к Дарье. – Фу ты, ну ты, не обкакалась с перепуга? К-хаааа…
Для надежности Морхольд добавил к удару в пах еще и локтем между лопаток. Дед скрутился на полу, как рыба открывал-закрывал рот, ловил воздух. Морхольд наклонился:
– Взрослые… – палец постучал дедку по лбу, – должны младшим пример подавать, как себя вести и все такое. Фу, старый, стыдно мне за тебя.
Он посмотрел на Дашу. Девушка сидела ровно, не горбясь, не белели пальцы, вцепившиеся не так давно в ткань брюк. Морхольд вполне понимал ее, вполне.
Помнить себя самого в детстве и юности порой тяжело. Когда тебе уже глубоко за тридцать с гаком, многое уходит в сторону, забывается, стирается, заслоняется только-только закончившимся. Но он помнил. Помнил до мельчайшего штриха, до мельчайшей подробности, до самой слабенькой мысли.
Как хотелось попасть на войну. Как оно казалось чем-то… Чем-то донельзя увлекательным, романтичным, даже красивым. Маленький Морхольд, что и не думал о таком имени, возился с игрушечными танками, солдатиками, воевал и приставал с распросами к взрослым. И не получал ответов.
Прадед, дождавшийся его рождения, улыбался и молчал. Прадед, своими ногами прошедший с Волги до середины Европы, молчал. Так, рассказывал порой про городок со смешным названием Калач-на-Дону, про то, как его дочь, бабушка Морхольда, смогла одновременно улыбнуться и вытереть слезы. Потому что в окне автобуса, везущего их двоих в город на берегу великой реки, проплывали поля. И где-то там, среди жесткой серой травы и желтой твердой, как камень земли, выжженных солнцем, двадцать лет назад дед вырыл свой окопчик. Да-да, так он и сказал, говорил, окопчик. И прадед, Морхольд даже видел это сам, всматривался вдаль, ища его, вырубленный в земле лопаткой, с постоянной землей за воротником гимнастерки. Узкий и неудобный окопчик, ставший для прадеда его собственной крепостью. Только все это стало ясным и понятным потом, когда того уже не стало.
Отцовский дядька, тоже не молодой, на всю жизнь полюбивший голубую прекрасную чашу неба, отнекивался и доставал тубус из-под зарядов к зарядам РПГ-7. Но про тубус Морхольд узнал куда позже, когда на шее уже болтался овальный жетон с индивидуальным номером. Из зеленого узкого цилиндра, аккуратно свернутые, на свет появлялись торопливые карандашные эскизы. Горы, песок, люди в странных намотанных тряпках на головах, БТРы, сгоревшие танки, бездонный небосклон с одиноким орлом. Странное слово «Афган» казалось смешным. Чуть позже другое название, звучащее тоже не особо серьезно, уже пугало. А через десять лет Морхольд уже и сам увидел горы, пусть и другие, и людей, умевших держать автоматы, пусть и тоже других. И опять, как и с прадедом, многое стало явью уже без восхищения.
В кино, там, в прошлом, война всегда оказывалась разной: черно-белой, цветной, веселой и трагичной, пахнущей травой и сгоревшими танками. На деле…
Была романтика. Была трагедия. Была жизнь. И шапки облаков, и выплывающие из них, заливаемые розовым светом, черные склоны гор. И длинное заколодевшее бревно в потеках красно-бурого цвета, рваном камуфляже, лежащее на провисающей плащ-палатке. И горячая булка хлеба, дурманящая одним своим запахом, первая за несколько недель. И много всего другого.
И не понять девчонку, выросшую среди разрухи, боли, страха, разбитых надежд и прочего дерьма, Морхольд просто-напросто не мог. Все случается в первый раз. И когда видишь неприкрытое зло, с его самым обыкновенным и заурядным оскалом, невозможно просто взять и спокойно отвести взгляд. Если, конечно, ты человек, и у тебя, у твари божьей, все-таки есть душа. Какая-никакая, трусливая или отважная, черная или имеющая огромные белые крылья, но есть.
На платформе молчали до самой Кротовки. Изредка, по режущему слух ревуну, идущему от головных вагонов, «Утесы» били в густую чернильно-черную смоль, сгустившуюся вокруг состава. Из темноты ревели, завывали и хрипели. Но поезд шел через ночь, разрезал ее сталью и желтыми сполохами прожекторов.
Дарья успела задремать, когда Морхольд растолкал ее, ткнув рукой в небо. Впереди, совсем недалеко, уже угасали зеленые ракеты. Кротовка, форпост кинельской крепости, встречал состав спокойствием и безопасностью.
Морхольд всматривался в приближающуюся станцию. Прогрохотал небольшой мост, полетели развалины домов. Локомотив шипел, тормозя. Дарья дернула его за рукав. Он посмотрел на нее и что-то неприятное, скользкое и темное, закрутилось внутри живота – в глазах, смотрящих на него снизу, плескался не просто страх. Било, ощутимо сильно, животным ужасом.
– Что? – Морхольд наклонился к ней. Поезд почти остановился. Грохнуло и ударило вспышкой и тут же, сбоку, шандарахнуло ревом. Люди, только что довольно обнимающиеся и радующиеся концу поездки, полетели друг на друга. Платформа заскрипела, чуть накренившись. Грохнуло еще раз, в щепки и хлам разлетелся еще один бронированный вагон.
– Они здесь, – шепнула Дарья. – Они знают, где я.

Postmortem (негатив ушедших дней)
Дым

Дым всегда пахнет по-разному. Когда горят, скручиваясь и тут же обугливаясь, старые газеты. Или когда раскрываются от жара, на миг, на краткое мгновение, становясь крохотным костром, книги. Или трещащие, поднимающиеся вверх и скручиваясь в секундное торнадо, сухие желтые листья. Или от куска хорошего, здорового, не так уж сильно кишащего яйцами гельминтов мяса. Не говоря про полыхающие автобусы и машины, набитые под завязку людьми. Дым всегда разный.
Азамат любил дым. Тогда, в прошлой своей маленькой жизни. Так уж повелось, как-то сложилось, и вышло. Родители не могли сидеть на месте, ни одних выходных в городе, всегда куда-то ездили, лишь бы не сидеть на месте. Сколько ему было тогда? Пять-шесть? Своего точного возраста он никогда и не знал. Так, навскидку. Азамат, фамилия такая-то, жил, то ли на Жукова, то ли на Менделеева, родился… не помню. А что мог запомнить детский ум? Ведь вот, рядом, протяни к ней ладошку, мама. Сидит на сиденье, улыбается, смотрит в окошко или на него. Отец, тот глядел на дорогу. А она стелилась и стелилась вперед.
Родина казалась необъятной. Синева вверху. Прозрачная глубина края небосклона. Буйная зелень травы и лесов. Азамат изредка радовался той, оставшейся позади, Башкирии. Настоящей, живой, прекрасной, доброй и мягкой.
От заправки и до следующей. От придорожного кафе до маленького магазинчика игрушек. Со станции ТО, заменив масло, до горнолыжки. Хотя он тогда не знал и сотой доли названий, имен, обозначений. Просто хорошо в теплом и не очень большом «Фиате», и чудесно пахнет от мамы чем-то сладким и родным. А вон там, за поворотом, попросить остановиться, и купить, обязательно купить глупого, сладкого-пресладкого петушка красного цвета. Дома, в городе, петушки маленькие, гладкие, ровные, один к одному, на тонюсеньких пластиковых палочках. А здесь, о-о-о, где-то там, позади, петушки и не хотели становиться небольшими – огромные, хрусткие, с неуловимым вкусом дерева от не самой гладкой палочки.
И дым. От костра, вечером. От шашлыка и углей. От пригоравших макарон с тушенкой. От печки в деревенской бане, вкусной и пахнущей елкой. От полей, дымящих остатками золы. От уносимых ветром легких черных полос сгорающего газа в факелах. Тогда дым не был злым и горьким, ранящим душу и тело.
В одни сутки дым перестал быть чем-то неопасным – и остался таким навсегда. Шел бок о бок, никогда не оставляя Азамата одного. Напоминал при первой же возможности про свою скромную персону. Грубо вламывался в самые ненужные моменты. Ну, и, как обычно, старательно пытался быть разным. И был им.

– Нюхайте, курсанты, нюхайте, запоминайте, – товарищ старший инструктор, Швецов Сергей Палыч, ухмылялся левой стороной лица. Правой, напоминающей оплавившийся сыр, он практически не шевелил. – Порой только так вы сможете выжить.
Капитан отдельной роты разведки 2-ой армии, прятавшейся до Войны за отреставрированным фасадом якобы спортивной части на Карла Маркса, наблюдал за подчиненными. Сейчас, после Войны, знания и умения, полученные в Рязанском высшем, оказались востребованы как никогда. Учить личный состав ОСНАЗ Новоуфимской Коммунистической Республики следовало хорошо. Этим капитан и занимался.
– Для вас будет важным все: от запаха дымка за километр до вони человеческих испражнений. Поверьте, обосравшегося противника учуять можно издалека. Но пока тренируйтесь на кострах.
Учебный взвод, застывший в положении «полтора», сопевший, пахнущий потом и усталостью, внимал. Азамат, еле держащийся на полусогнутых руках, проклинал и себя, и дым, и Швецова. Руки болели. От кисти до плеча, без всякого перехода на локоть. Драл их товарищ старший наставник как мог. А мог он немало.
Взвод, переданный под отеческую тяжелую руку Швецова, редел на глазах. Вылетали сами по себе, капитан никого не гнал.
– Сдохнете на марше, уйдете. Сдохнете на спарринге, уйдете. Сдохнете от боевой тренировки… туда вам и дорога. Уфе нужны сильные бойцы. Упор лежа принять!
Неделю назад их оставалось почти сорок. Сейчас, перед наставником почти лежало двадцать девять человек. Трое все-таки погибли на учебно-боевой тренировке. Двое ушли по рапорту из-за переломанных ног. Четверо сбежали в самоволку и теперь ждали отправки в какую-либо жопу. Еще двое вроде как пока числились во взводе, лежа на койках лазарета с ожогами. Остальные, грязные, в драном «хэбэ», измученные, почти лежали перед товарищем старшим наставником.
Азамат закусил губу, стараясь хотя бы не упасть первым. Получилось – Рамиль, дрожащий сбоку, рухнул, выхаркнув клубок соплей и слюны. Швецов хмыкнул, присев рядом. Потыкал пальцем в глаз, заставил Рамиля дернуться и прийти в себя.
– Чем пахнет, курсант?!
– Говном, товарищ капитан.
– Это понятно, курсант, надо было смотреть, куда падаешь. Чем еще пахнет? А, да. Взвод, делай раз.
Взвод, молча проорав благодарность бедняге Рамилю, рухнул. Изверг Швецов, загнавший их в положении «по-пластунски» на скотный двор, оскалился еще страшнее.
– Если утром от кого навозом потянет – весь взвод бежит кросс. Рядовой!
– Я! – Рамиль бледнел на глазах.
– Чем пахнет?
– Дымом, товарищ капитан. За моей спиной, расстояние около пятисот метров, в костре используется древесина, бумага и какая-то часть прессованной плиты. Скорее всего, судя по едкому запаху, покрытой плохо импрегнированной бумагой с большим количеством формальдегида в смоле. Товарищ капитан?
– Да, боец. Разрешаю обратиться, без формальностей.
– Разрешите блевануть?
– Разрешаю. Экзамен сдан, взвод. Всем снять с глаз и носов повязки.
Азамат уходил последним, краем уха услышав тихий разговор Швецова и Кондратьева, его заместителя.
– Ты не сильно их прессуешь, Серег?
– Сильно? Их жизнь запрессует там, за границами Уфимки, Леша. Ты видел, как они тест прошли сегодня? Среди коровьего говна, учуяли же, все учуяли дым.
– Тоже мне, практик, пят’як. Они ж не собаки Павлова тебе.
Швецов покосился на застывшего метрах в пятнадцати Азамата. Мог ли тот что услышать?
– Да мне насрать. Они должны выполнить задачу любой ценой. То есть, Леш, на рефлексах. И если надо, то сделаю из них именно собак. Тем более идти им больше некуда. Почти некуда.
Азамат усмехнулся. Запах дыма он ощущал до сих пор. Спасибо, товарищ капитан, за науку.

Глава 7
По черной воде

Самарская область, город Похвистнево (координаты: 53  °39  '00  ''с. ш., 52  °08  '00  ''в. д .), 2033 г. от РХ  

Глыба пролетела рядом. Хряснулась прямо по массивному крылу, заставив машину вздрогнуть. Металл хрустнул и выдержал. Уколова выпалила очередь в белый свет как в копеечку. Крыложор издевательски заухал и ушел в сторону, перевернувшись с грацией откормленной утки. Женя прицелилась в налетающих врагов, в тех, кого могла снять. Грохнуло, крыша над головой пискнула, просела, пустив трещину. Очередь ушла в сторону, заставив птиц лишь разлететься.
Пол под ногами встал дыбом, Уколову подбросило вверх, еще раз приложив о стенки кабины. Хитроумный двигатель зарокотал, окутался паром, и через плотную резину капюшона и противогаза пробилось явственное бульканье. Угрожающе лязгая и душераздирающе скрипя, внутри махины что-то двигалось. Золотой, продолжая матюгаться и орать, дергал за рычаги, но его «трактор», попав в какую-то ловушку, лишь раскачивался, но не двигался с места.
Азамат рывком поднял Уколову, бросил к пулемету, и сам выглянул за борт. Покачал головой, провел большим пальцем по горлу. Что ждало их внизу, чего там было смертельного, Женя не знала. Голова звенела, отзываясь на меткий бросок крыложора. Сбоку, ударив когтями по сетке, силясь ее сорвать, мелькнула темная туша, словила картечь из обреза Азамата в бок, заухала, отвалилась в сторону.
Машина заревела двигателем, дернулась, и пошла-пошла вперед. Уколова вцепилась в приклад, выцеливая мелькающие драные крылья, становящиеся все ближе. Успела увидеть печальный конец раненого урода.
Того развернуло вокруг своей оси, левое крыло, серая с желтизной простынь голой кожи с редкими темными перьями, мелькнула, вздуваясь пузырем. Отчетливо, как бывает редко-редко, Женя увидела пульсирующие синие вены, плавные изгибы лучевых костей и мембраны между ними, покрытые мелкой сеткой красных сосудов. Звука она не услышала, зато заметила вздрогнувший от удара одинокий ствол, торчащий сбоку.
Крыложор раззявил провал пасти, украшенный мелкими зубами и тянущейся липкой слюной, вытянул жилистую шею. Торчащая вперед грудь мутировавшей птахи проломилась внутрь, пропустив короткий и толстый, свободный от трухлявой коры, сук. Мутант дернулся, стараясь вырваться, и пропал из поля зрения.
Саблезуб, распластавшись на ее, Уколовой, спальнике, душераздирающе мяукнул, глядя на людей совершенно дикими глазами. Коротенький хвостик торчал вверх свечкой, потешно гармонируя с прижатыми ушами.
– Фматфи! – проорал, наклонившись к ее уху, Азамат. Ткнул в сторону. – Фтвефяаай!!!
Да уж… Стая, явно понявшая слабые точки машины и ее защитников, изменила курс. Крыложоры близились, плавно заходя с левого фланга. Пулемет уперся в крайней точке. Женя выматерилась, подумала, и повторила еще раз. Затвор АС, брошенного ей Золотым, мягко лязгнул, отправив патрон. Девятимиллиметровые сейчас оказались как нельзя более кстати.
Азамат, отстреливаясь от троицы птиц, атаковавших его с другого борта, помочь ей не успевал. Оставалось надеяться на умение, автомат и чудо.
Она успела сбить первого, закрутившимся комом свалившегося вниз. Зацепила второго, черного, покрытого удивительно густым оперением, и почти промахнувшегося, угодившего в одно из колес куском большого песчаника. Камень отлетел и ударил по нему же, заставил крыложора низко прижаться к земле. Но с остальными Женя не справилась.
Удар пришелся прямо по радиатору. Кожа попоны вмялась, чуть амортизировав вес и силу броска, но металл подался. Облако пара окутало нос машины, Золотой что-то проорал, дернув за один из рычагов. Могучий аппарат натужно засвистел, заурчал, покатился ощутимо быстрее. Только в его беге, переставшим быть ровным и плавным, заметно чувствовался надрыв.
Прямо перед глазами Уколовой мелькнуло темное, раздался сильный скрежет. Крыложор, прорвавшись через очереди Азамата, приземлился прямо на крышу, вцепился сильными лапами в решетки на окнах, рвал их. Торжествующее хриплое карканье, доносящееся сверху, заставило сердце Уколовой заколотиться сильнее. Стрелять вверх нельзя, рикошет в кабине станет смертельным. Мутант, сорви он решетку, окажется лишней помехой, полезет внутрь. Она хотела повернуться к Азамату, когда по стеклу ударило сильнее. Град осколков, блестящих, острогранных, опасных, пришелся чуть позже. Одновременно с огромной тушей, распластавшейся на проеме. Прямо на маску, залепляя обзор, сочно шмякнулись куски подыхавшего врага.
Окно подалось, крыложор на крыше торжествующе каркнул, одним рывком оторвав решетку, и ударил клювом. Желтый и блестящий, покрытый ноздреватыми дырочками у глаза, клюв возник в дырке торжествующе и победно. Черный, с красными прожилками, разбегающимися по краям, глаз смотрел на Уколову. Пару раз моргнул, пустив слезящуюся прозрачную жидкость, и пропал. Клюв вернулся тут же, старательно кромсая подавшееся окошко.
Уколова не стала ждать, пускать сопли и кричать. Азамат отстреливался от двоих оставшихся со своей стороны, Золотой гнал машину, что оставалось? Правильно, защищать свой участок. А бояться, если выживем, будем потом.
Клюв подался не сразу, но с девятью миллиметрами не поспоришь. Внутрь тесной кабины, и так уже не особо чистой, влетели красные брызги, птичий крик прорвался даже через резину ОЗК. Саблезуб, уже не мяукая, а начав утробно и зло урчать, дернулся к дырке, явно желая подраться. Драгоценные секунды пришлось потратить на него, поймав в последний момент и бросив назад, на вещи. Кот обиженно пшикнул, но возвращаться не спешил.
Камень, просвистев, ударил по стойке. Металл охнул и согнулся, кабина опасно треснула, чуть накренившись. Загрохотало, дробно раскатившись вокруг, зашипело и загремело. Уколова вздрогнула, когда мимо окна, зло блеснув, пролетели раскаленные плевки. Крыложоры подняли грай, закаркали разъяренно и беспомощно, захлопали крыльями, бьющими с дикой скоростью. На глазах Жени одного из врагов, решившего прижаться к высокой стальной траве, порвало на части, забрызгав красным все вокруг. Сила, разодравшая тварь в лохмотья, казалась чудовищной. Голова, бешено вращаясь, прилетела к машине, вкатившись внутрь кабины.
Азамат выбил ее ударом ноги, устало опустив руки. Золотой что-то торжествующе орал на одной ноте и гнал паровик вперед. Саблезуб, покрутив головой по сторонам, успокоился, явно уловив отсутствие опасности. Сел и начал вылизывать шерсть. Уколова оторопело и удивленно подошла к Золотому и выглянула вперед.
Грохот прекратился, крики недовольных крыложоров раздавались уже очень издалека. Перед широким носом машины, исходящей сизыми струйками, вырывавшимися через пробоины, чернела река. А на ее гладкой поверхности, покачиваясь и явно ожидая прибытия путешественников, стоял кораблик. Не особо большой, не особо красивый и явно не очень быстрый, но зато с дымящимся крупнокалиберным пулеметом на носу и массивной фигурой в длинном плаще, поднявшей вверх левую руку.
Золотой обернулся, с треском и хлюпаньем содрал противогаз. Распаренное лицо и радостная улыбка, совершенно ошалелые глаза и пот, густо текущий со лба. Уколова достала счетчик, включила. Тот молчал. Она стянула скользкую резину, глотнула густо пахнущего рекой воздуха. Выглянула в совершенно разрушенное окно, подставив лицо холодным мелким каплям. Жить хотелось неимоверно.
Азамат гладил кота, теревшегося об его руку. Смотрел на Уколову со странной полуусмешкой. Подмигнул, поймав ее взгляд, заставив свежую ссадину закровить сильнее.
– Дамы и господа! – Золотой подпустил петуха, но голос выровнялся. Хотя получилось весьма потешно. – Поздравляю с прибытием в конечную точку маршрута. Торжественно передаю вас в крепкие руки шкипера клипера, что вы наблюдаете перед собой… Чуть не подохли же, а?
– Чуть не считается. – Азамат помахал рукой в ответ человеку, стоявшему на носу все увеличивающегося суденышка. – А так-то, все верно. Товарищ старлей, билеты на лайнер у нас с вами в порядке? Контроль пройдем, как думаете?

Судно звалось «Арго». Надпись, ровная и аккуратная, красовалась по борту. Чуть пониже, сделанный той же белой краской, на свет смотрел большой глаз. «Арго», ровно и гордо, шел по реке, зовущейся Большой Кинель.
Черная вода кружила в себе желтые листья. Те неслись сплошным плотным ковром, порой вздрагивая от волны, расходясь в сторону из-за всплывающих топляков, или спинного плавника кого-то из обитателей реки. Река завораживала.
Ровная и непроглядная ее глубина, такая темная в серости дня, текла плавно и неспешно. Вода, в одночасье после великой Срани захватив немало земли, успокоилась. Следы же битвы берега и реки мягко сгладило время. Хотя и не везде.
По правую сторону, резко и круто обрывающуюся в реку, чернела земля. Засохшие стволы деревьев, еще стоявших, нависали над текущей и выигравшей водой. Берег круто поднимался вверх, темный и не живой, утыканный высокими и совершенно осенними, без листвы, серебристыми березами.
Уколова бездумно проводила взглядом очередного речного гиганта, показавшего шипастую спину и ушедшего на глубину. Поднесла к лицу ладонь, всматриваясь в нее. Пальцы все еще тряслись мелкой дрожью. Страх и накатившая безысходность близко мелькнувшей смерти не отпускали.
– Арго, да уж. – Уколова провела рукой по холодному борту. – Аргонавты…
Азамат покосился в ее сторону, но ничего не сказал. Офицер стала очень раздражительной и нервной. По мнению Пули, это явно не отвечало действительности даже по самой простой причине: они выжили, остались целыми и двигались в нужную сторону. Причем быстро. Ну, насколько возможно.
– Есть здесь чистое место? – упорно гнула свою линию, продолжая нудеть, Уколова. – А шкипер?
Зуич покосился в ее сторону, прочистил горло, схаркнув за борт, и огляделся. Застывшая правая бровь, выгнутая полумесяцем, от удивления стала практически колесом. Азамат даже заинтересовался результатом, надеясь на чудо. Но его, как и ожидалось, не произошло – нервные окончания и мышцы, изрубленные в сечку много лет назад, так и не смогли превратить маску в живое человеческое лицо. Но удивление его Азамат очень даже понимал. Чистого места на палубе «Арго» хватало хоть и не с избытком, но для Уколовой, сухой и поджарой, в самый раз.
– Злится, – хрипло буркнул Зуич. – Чего она?
Уколова отошла подальше, стояла одна, серея через туман и морось.
– Не любит она тех, кто не похож на нее саму. И на других таких же. – Азамат пожал плечами. – Спасибо, друг.
– Ты уже благодарил. – Зуич снова цыкнул слюной в черную воду, покрытую увядшими листьями, ветвями, редкими небольшими корягами. – Было бы за что.
Азамат усмехнулся и пошел на нос «Арго». Напарник друга, Митрич, вытягивал худую шею, всматриваясь вдаль. Обернувшись на шаги, радостно закивал, довольно отодвинувшись от КПВТ. Стрелять Митрич не любил, придерживаясь странных взглядов на драгоценность жизни любого существа. Хорошо, хоть не мешал в самые неподходящие моменты.
КПВТ, старый, надежный, ухоженный, смотрел прямо по курсу. Бронепровод, идущий из небольшого лючка, закрывающего пару аккумуляторов, и лента с толстыми снарядами калибра 14,5 мм. Именно он спас и Пулю, и Золотого, и недовольную Уколову. Вернее, спас-то их Зуич, решивший выйти и полюбопытствовать о причине раннего утреннего фейерверка, но Азамат просто не мог не испытывать благодарности к великолепному смертоносному агрегату. Тем более сама бойня, сменившая опасность быть сожранными, оказалась прекрасной во всех ее моментах.
Как крыложоры красиво, каркая и мечась из стороны в сторону, бежали, бросив поле брани. Как Зуич, не задумываясь, лупил лентой, снаряженной разным боеприпасом. Вой, грохот, летящие огненные трассеры… Азамат любовался бы на это долго. Но время не ждало и, как всегда, подкидывало проблем – одни закончились, другие только начинались.
Уколова, устало спустившись по лесенке вниз, держа в руках уже явно лишний ОЗК, радостно и довольно улыбалась. Улыбка пропала точно после появления Зуича и момента, когда старый друг Пули откинул капюшон заношенного плаща. Сперва Азамат было подумал, что ей неприятно смотреть на лицо спасителя. Но потом догадался проследить за взглядом офицера СБ.
Перчатка, поделенная на три больших пальца, длинных, гнущихся ровно на одну фалангу больше необходимого. Съехавший в сторону шарф, открывший складки, прячущие под собой главный отличительный признак водника… жабры. «Беда, – подумалось Пуле, – а-я-я-й».
Хорошо, что Зуич не обратил внимания на брошенные на него взгляды, довольно ероша густую шубу Саблезуба. У кота и водника дружба появилась сразу и окончательно, и сейчас они радовались встрече, каждый по-своему. Зуич восхищенно гладил животину за пышными бакенбардами, настойчиво уверяя ошалевшего от чуть не случившейся гибели Золотого в том, что кошак еще подрос. Золотой плевать хотел на это и торопливо скручивал себе самокрутку. А Саблезуб, довольно, старательно вылизывал воднику картофелину носа и мертвую часть лица.
Когда вся компания, кроме махнувшего на прощание Золотого и двух взятых им с собой пассажиров, поднялась на борт, лицо Уколовой просто-напросто вытянулось.
«Куда там, – Азамат снова побеседовал сам с собой в своей собственной голове, – это ж надо! Одни, пят’як, мутанты. Ужас, беда и наказание!»
Ну, а что поделать, если это самая что ни на есть правда? Да, и сам Зуич, и пассажиры его, практически все, а в лучшем случае так через одного, оказались вовсе даже самыми обычными мутантами. Причем именно несчастными созданиями с такими отклонениями, что не заметить их чаще всего просто невозможно.
«Да и ладно, – подумалось Азамату, – хочет, пусть нос воротит. Ее дело телячье, приказ выполнять. А в приказе, если помню правильно, про мутантов указаний не было».
Хочется Уколовой сторониться водников, так и пусть ее.
«Арго», чудо инженерной мысли и человеческого упрямства, ходко бежал вперед. Судно, созданное руками одного-единственного энтузиаста, выдержало безвременье, стихию, разруху, и теперь, спустя два десятка лет после своей постройки, служило на славу.
– Азамат? – Уколова подошла к нему. – Откуда это?
– Что именно?
– Ну… катер.
– Это не катер. Это яхта. – Пуля посмотрел на Зуича, хмурую глыбу в кресле, спокойно держащую штурвал левой рукой. Правой у него практически не осталось. Ошибка пятилетней давности, как он рассказывал Пуле, стоила шкиперу дорого.
Сейчас из-под темно-бурого, с рыжими от времени, воды и грязи проймами рукава торчал крюк. Им Зуич помогал оставшейся руке, придерживая штурвал. Кто другой, не знавший здоровяка хорошо, удивился бы, к гадалке не ходи, но Азамат уже привык видеть ловкость в движениях друга. Да и самих насадок, прикручиваемых к хитрому устройству, заменившему конечность, хватало Зуичу чуть ли не на все случаи жизни.
– Он живет здесь, на реке, с самого рождения. А родился, – Азамат запнулся, – родился как раз после Войны. Ты не смотри на седую бороду и морщины – это его плата за многое другое. Жить ему осталось не так и много, организм стареет в два раза быстрее любого другого.
– Не слышала про такое. – Уколова мазнула по шкиперу мимолетным бездушным взглядом. – Но не удивляюсь. Последствия изменения в генной структуре всегда вредны.
– Угу. – Пуля кивнул головой. – Наверняка так и есть. У меня есть просьба, старлей. Очень простая и совершенно доступная для ее выполнения. Не стоит здесь и сейчас вести себя подобным образом. Не все из пассажиров «Арго» с изменениями, но даже им станет неприятно. Это не Новоуфимская республика, это река, тут, Женя, многое проще. И ко многому относятся еще проще.
Уколова промолчала.
– «Арго» построил за несколько лет до войны один энтузиаст. Странноватый, но хороший человек, мечтавший о собственном судне. Варил, скручивал, делал, делал, делал. А потом случилось сама знаешь, что.
– И?
– И он оказался в нужное время в нужном месте. Нельзя сказать, что его считали нормальным. Время не располагало к выслушиванию сказок, а уж тем более про корабль, пусть и небольшой. Кинель для меня вот такой, какой есть, видишь же?
Видишь… видела, видела. Тяжеловато не заметить, это уж точно. Уколова не очень сильно удивилась, оказавшись на борту. Ну, река, ну, не самая узкая и мелкая, судя по всему.
«Арго» шел не посередине, не выбирал глубоких мест. Прижимался к правому берегу, пыхтя трубой и порой начиная рыскать в стороны. Черные осенние волны густо перекатывались, разбивались о борт. Уколова пригляделась, замечая явное: деревьев, высоких и взрослых, по берегам практически не было. Так, поросль, чуть не кусты.
– Кинель стал таким в Войну. – Азамат пожал плечами. – Из хорошей уютной речки превратился вот в это. И хозяин «Арго», живущий рядом с рекой, не мог не помнить про свое судно. Наверняка, думаю, жалел, что не смог дождаться такого момента. Он не осилил бы пути даже на половину дня ходьбы пешком, а сказке его никто не хотел верить. Кроме Зуича.
«Арго», гулко стуча машиной, отклонился от берега. Один из матросов, худой и длинный, встал над бортом, вооружившись багром. Отпихнул корягу, одну, вторую.
– Твой друг смог найти его?
– Да, нашел, восстановил вместе с Митричем. Митрич же смог поставить двигатель. Он умный. Ну и вот, теперь яхта нужна многим.
– Откуда ты знал о том, что она будет на реке?
– Ну… – Азамат пожал плечами. – Зуич всегда ждет меня в определенные числа. И не только меня, ведь для Золотого он тоже доставил груз.
Уколова пожала плечами. Ну и хрен с ним. Самое главное – «Арго» плывет точно туда, куда надо им. Уж во всяком случае, в необходимую сторону. Азамат остановил матроса, проходящего мимо:
– Спокойно по реке так-то?
– Я б не сказал, – матрос шмыгнул синеватым от речной свежести носом, сочно сморкнулся за борт. – Сюда шли, так пришлось пострелять несколько раз. Водные беспокоятся, осень, зима на носу.
– Херово. – Пуля почесал шелушащуюся переносицу. Неспроста, ой неспроста. Аукнулась дурость, сделанная в берлоге по-над рекой. Приспичило же тебе, Азамат, снимать маску в логове, насквозь пропитанном навьей слизью, а? Довыпендривался, балбес, вот слезет кожа полностью, или мало ли, нос отвалится.
– Женя?
Уколова отодвинулась от двух детишек, оживленно играющих в волчок, смахивающий на отполированный кусок чьей-то кости.
– Что?
– На реке надо быть очень внимательной. Водные с ума сходят, скоро лед, голод, жрут все, что шевелится.
– Водные?
– Ага. Их тут немало. Рыбы, птицы, змеи, даже некоторые насекомые. Река же, каждой твари по паре.
– Хорошо. – Уколова кивнула. – Буду. Пойду вон, на корму, посижу, подумаю, понаблюдаю. Нам же долго еще плыть?
– Плавает говно по трубам, а корабль – ходит. – Зуич, улыбнулся, продемонстрировав роскошную дыру между нижними зубами. – Но даже если и так, то если до вечера доберемся куда надо, так и хорошо.
Уколова кивнула и пошла на корму. Хотя пошла, если разбираться, сильно сказано. Раз-два, еще пять шагов, и ты уже на месте. Уколова, встала у решетки, закрывающей борт, перевесила АС. Золотой, извиняясь, позволил себе весьма основательный выкуп ее прощения.
Шамиль Абдулмазитович, удивив несказанно, подарил Уколовой не что иное, как тот самый собственный «Вал» и хорошую оптику. Что оставалось, кроме как не настроить прибор?
– Подвинься, а? – последний член экипажа, невысокий, с румянцем по щекам парнишка протиснулся сбоку. Задел плечом выдающиеся части Уколовой, прикрытые камуфляжем, и покраснел еще больше. – Мне надо бункер проверить. Или вот здесь помоги, что ли…
– А? – Евгения с удивлением посмотрела в его сторону. – Ты мне, чумазенький?
– Тебе, тебе, – парнишка наклонился к металлическим штырям, лежащим на палубе. – На-ка, вот, держи.
Уколова посмотрела на предлагаемый длинный штырь и пожала плечами.
– Ничего не перепутал, юноша?
Паренек уставился на нее как на сумасшедшую.
– А-а-а, ты откуда вообще?
– Тебе-то какая разница, чудо гороховое?
– Ну, так… – он неожиданно улыбнулся. – Ну, помоги, а? Надо быстрее их поднять, скоро неспокойные места пойдут. Как же без шипов плыть?
– Тьфу ты. – Уколова сплюнула. – И как сама не додумалась про шипы. Так чего тебе помогать надо?
Юнец улыбнулся еще шире, восхищенно алея щеками и уставившись на нее во все глаза. Сморгнул, прогнав тоненькую пленку по глазным яблокам, дернул небольшими странными наростами под нижней челюстью.
– М-да… – Уколова поморщилась. – И как это, быть мутантом?
– Ты разве не знаешь? – он удивился, явно и неприкрыто. – Сама разве не…
– Нет. – Уколова подозрительно осмотрела парня. – Что сделать-то надо?
– А, это, щас покажу…
Дело вышло простым, хотя и не особо легким: штырями, взявшись с двух сторон, они перекинули через борт те самые «шипы». Острый металл, торчащий в сторону воды, темнел пятнами ржавчины и Уколова поморщилась. Напороться на такую хреновину… страшновато. Судя по лязгающим звукам, сейчас такое творилось по всему судну.
– Помогает, от тех, кто слабее будет, или глупее. С большими водными так не справишься. – Парнишка улыбнулся. – Меня Семкой зовут.
– Понятно, – представляться Уколова не спешила, – тебе заняться нечем, Семен?
– Почему? – совершенно бесхитростно поинтересовался парень. – Есть, я ж только что с тобой шипы поднял. Сейчас пойду пеллеты проверю в бункере. И вернусь. А ты тут посмотри, ну, за рекой. Мало ли. С пулеметом же умеешь обращаться?
И кивнул на спаренный ПКТ, прилепленный на хитрую станину с единым механизмом стрельбы. Удивляться сметке и умению местного «Кулибина» по имени Митрич Уколова не стала – жить захочешь, так и не то придумаешь.
– Сможешь, угу? – Семка снова улыбнулся и скакнул в люк, незаметный, но открытый.
– Давай-давай, – она проводила его взглядом. – М-да.
По борту, с ощутимым тяжелым шлепком, что-то ударило. Уколова осторожно подошла к борту, успев оценить готовность пулемета. Хотя в такой-то близости от воды толку от него… вряд ли будет много.
Выглянула, держа наготове АС. Ее передернуло.
Его уже отбросило водой из-под винта, и сейчас он уходил в сторону. Белело мучнисто-зеленоватое лицо, обрамленное спутавшейся длинной бородой. Незрячие глаза смотрели в низкую небесную серость. Если Уколова не ошиблась, то у тела явно было что-то не то с ногами. Да и с руками, с левой во всяком случае, тоже.
– Их тут много. Рыбаки. Кто сам утонет, кого утащат. – Семка протянул ей жирную лепешку, с горкой отварного мяса на ней. – На, ешь. Вкусно. А я послежу.
– Спасибо.
Отказываться было глупо. Травить ее тут некому и незачем. Ремень через плечо, АС за спину, и можно пообедать. Да что говорить, Уколова не покривила душой, поблагодарив юного водника. Есть хотелось ужасно.
– Мяфо? – она упивалась мягкими проваренными волокнами, их вкусом, соком и самой жизнью. – Откуда?
– Нутрий тут много. Ловить опасно, если они семьей, но зато если уж получилось, то мяса надолго хватает. – Семка поводил стволами, положив на плечи наваренные дуги. – А я их варю долго, с зеленью там, чтоб вкуснее. Жесткое мясо, если хорошо не сварить.
– Нутрия… – Уколова покосилась на успевшую остыть на ветру аппетитную горку, ставшую вполовину меньше. – Водяная крыса, да?
– Ну, я ж те говорю, что именно она. Вкусно?
– Вкусно.
Женя прислонилась к ограждению, не зная, что и сказать. Или сделать. Нет, так-то все шло как надо, но…
Да, Пуля прав в словах, сказанных, в Венере. Причем, как оказалось, полностью.
Там, в республике, хватало всего: боев и перестрелок с недобитыми сепаратистами, охоты за прячущимися у города бандами, крови, боли, выпущенных кишок, остатков аккуратно разделанных на мясо человеческих тел. Уколова видела разные стороны жизни во вновь отстраиваемой цивилизации. Или пытавшейся ей остаться, но это не так и важно. Но кое-что здесь, оказалось совершенно другим.
Почему в Новоуфимской Республике существовали санитары? Потому что мутация – это зло. Разрушенный геном, скачущие взад-вперед цепочки ДНК, болезни, слабость, уродства. Люди, жившие в ее городе, не должны быть слабыми.
Если у тебя есть пусть и небольшое, но отличие от нормального организма – в лагерь, на исправительные работы.
Если ты родился с шестью пальцами, и в пять лет на осмотре санитарного врача их все также шесть – в лагерь, на исправительные работы.
Если твоя скотина уродилась с двумя головами, но дает много вкусного молока и до сих пор жива – в лагерь, на исправительные работы. Тебя, как хозяина, вовремя не донесшего.
Здесь? Здесь все по-другому. Семка, паренек, моргающий как земноводное, плевать хотел на это. И на то, что отличается от Уколовой. Нате, вот, девушка, вам обед. Евгения вздрогнула. Покосилась на совершенно холодную лепешку с мясом. Только-только вкусные и аппетитные куски разом потеряли свою привлекательность. Серые волокна, покрытые белесым застывшим жирком, блестящая и липкая лепешка…
– Это, ты откуда, из Башкирии? – поинтересовался Семка. – Ты ж с Пулей пришла, он оттуда. И как у вас там?
– Хорошо. Что это там?
Уколова показала на странную тень, мелькнувшую вдоль берега. Что-то, похожее на раскоряченный куст, быстро прошмыгнуло и скрылось среди камышей.
– Водомерка, наверное. – Семка пожал плечами. – Их не особо много, но опасаться следует. Тут вообще хватает всякого…
– Ясно.
Уколова, все еще желающая побыть в одиночестве, развернулась и пошла к носу. Семка остался, проводив ее взглядом. Смотрел он не на ее зад. Смотрел молодой водник на длинный хвост волос, плавно двигавшийся взад-вперед.
На палубе, кучкуясь, сидело немало народа. Уколова прошла по самому борту, благо пассажиры и не спешили прижиматься к нему. Устроившись на собственных пожитках, глазели на нее, незаметные и серые. Бледные чаще всего лица, никакого удивления во взглядах. Да уж, люди тут своеобразные. Или не люди?
От жителей республики публика «Арго» отличалась сильно. Поношенной одежды, выцветшей и посеревшей от времени, хватало и там. Только в Деме все же старались украсить непроглядную бытовуху чем-то цветным, хотя бы немного добавляя красок в серость будней. Здесь, на реке, такого не наблюдалось.
Уколова вполне понимала нелепость неприятия этих людей. Да, здесь, без стен вокруг, без постов и патрулей, яркая тряпка как мишень. Понятно, что никто из жителей подводного мира реки не схватит, но ведь она сама только что спасалась от крыложоров. А тем-то достаточно увидеть что-то вдалеке, отличающееся от жухлых листьев с травой, – и все, считай, что ты добыча.
Азамат стоял у КПВТ.
– Ну, как дела? – он не повернулся к ней, смотря вперед. – Разобралась сама с собой?
– Не особо. – Уколова пожала плечами. – Я…
– Это нормально. Мне тоже в первые месяцы пришлось не особо, сам с собой боролся.
– Ты?
– Я чем-то от тебя отличаюсь, что ли? – Азамат нерадостно улыбнулся. – Такой же, как и ты, старлей. Вырос там же, делал то же. С собой бороться, знаешь ли, тяжелее всего.
Уколова промолчала. «Арго» потихоньку выбрался на середину реки, шел и шел дальше.
– Скоро прореха появится, красиво будет. – Пуля повел стволом КПВТ за большим буруном, чуть подождал, выжидая. – Ты только сильно не восторгайся.
– Что это?
– Прореха? Увидишь. А бурун может быть от кого угодно, ну, ты уже знаешь. Рыбы, змеи…
– Насекомые, да. Жук-плавунец, что ли, размером с танк?
– Не смешно. Как раз жуки здесь такие, что порой хочется не КПВТ иметь, а гранатомет РГ-6. Да чтобы заряды там оказались не осколочные, а кумулятивные. До того, старлей, здоровущие гниды порой всплывают, просто ах и ох.
– Как ты оказался здесь? – Уколова проводила взглядом показавшуюся голову огромной змеи, величественно ушедшей на дно. – А она сейчас…
– Сейчас вряд ли. Когда атакует, то атакует сразу. А этот, видать, уже поел, вот в сторону и повернул. «Арго» не единственное судно ж на реке. Это как тарелка со вкусняшкой, или кормушка, водные так и норовят рядом оказаться и хватануть пару-другую вкусных людских тушек.
Азамат глотнул из фляги, протянул Уколовой.
– Как оказался? Да очень просто. Ушел на заказ, искал информацию о зверюге одной. Даже имени его нормального не знал, так, прозвище. А? Да, старлей, человек. Сунгат, что ли, как-то так вроде бы. Двигался я в Ясный, но не дошел. Забрел в Венеру, аккурат туда, в первый раз меня его след вывел. Ну и как-то закрутилось. Слышала? Э-э-э… вижу, что слышала.
– Это закрытая информация. – Уколова зябко поежилась.
– Про Белорецк…
– Абдульманов?
– Что?
– Захлопни, пожалуйста, варежку.
Пуля пожал плечами. Военная тайна, что тут скажешь?
– Водники, Азамат, они все мутанты?
Митрич, старательно вязавший канат в бухту, покосился на нее и вздохнул.
– Не все. Старики, те, кто просто постарше, в основном нет, но их маловато. А вот молодежь – через одного. Митрич, ну не обижайся, сам понимаешь.
Митрич пожал плечами и ушел.
– Ты с Семеном познакомилась? Нет? Так познакомься, зря, что ли он тебя глазами-то ест? Вот у него случай хороший.
– Чем он хороший-то?
– Полезный. – Пуля недоуменно покосился на нее. – Если ты за борт шваркнешься, так Семка тебе вытащит и не поморщится. Земноводный он…
И Азамат улыбнулся.
– И, заметь, никаких санитаров, никакого преследования, страха, опасности. Живет, мамку радует. Его ж Зуич к себе взял как юнгу. Отца нет, мать, трое младших, Семка помогает, зарабатывает. Жизнь штука сложная, старлей. Я привык, а тебе, как понимаю, оно и не надо. Каждому свое. О, гляди, вот и прореха. Тут так всегда, даже если дождь кругом.
Прореху невозможно было проглядеть: синий, до одурения чистый кусок неба, обрамленный кипенно белыми облаками по краям. Глубина, прозрачная и уходящая все выше и выше, завораживала.
– Как красиво… – Уколова покачала головой. – Как красиво, Азамат.
Облака ворочались по краям прорехи, кружили хоровод, плотные и осязаемые. Окружающие тучи хмурились и недовольно толкались, но справиться явно не могли. Свет, падающий через окно в небо, мягко струился вниз. Момент, когда «Арго» пересек невесомую границу и оказался залит теплым прозрачным золотом, Уколова пропустила.
Вода стала темно-зеленой, растворив черноту и блестя перекатывающимися барашками. Деревья, только-только серевшие по берегам холодными изваяниями, стали сами собой, темными и живыми. Листва, та, что не опала, замерцала, зашевелилась, преображаясь на глазах. Заблестела, ловя лучи солнца, зашевелилась, тянулась вверх.
Золото, охра, алое и пламенное, редкие островки еще сохранившейся зелени. Уколова замерла, всматриваясь в берега, неожиданно ставшие такими, такими… Теплыми. Настоящими. Живыми.
Берега, покрытые лесом, не сулящим зла и опасности. Берега, где за разлапистыми кустами виднелись россыпи гроздьев редкой рябины. Где, надежно ухватившись за землю, стояли широкие и несгибаемые дубы, высящиеся над всем остальным лесом. Березы, разом потерявшие неожиданный серебристый оттенок, превратились в белых красавиц, расчерченных черными полосами. Клены, мерцая разноцветными всполохами крон, лениво шевелились под легким ветром. Уколова отвернулась от Азамата, быстро вытерев глаза. Тоска, схожая с легкостью летящей и сверкающей паутины, откатилась, оставив лишь горечь.
– А это что? – Уколова ткнула пальцем в странноватую серую кишку, видневшуюся чуть в стороне и позади. Кишка, похожая на жирную гусеницу, висела над лесом и еле заметно сдвигалась.
– Кто ж знает… – пожал плечами Азамат. – Не лезет к нам, да и ладно. Ты когда-нибудь такое видела?.. Не? Вот я тоже не видел. Если это новая порода крыложоров, так предпочитаю и не видеть. И это, старлей, ты б сходила до кормы, после Прорехи всегда что-то да случается.
– Красиво.
– Очень. – Азамат согласно кивнул. – И так, заметь, всегда. В любую погоду. Аномалия, что и говорить. Давай, старлей, иди на корму и бди. Нам еще долго добираться до места.
Она и пошла. Пассажиры, явно видевшие Прореху и ранее, все равно зашевелились, задирали головы вверх, рассаживаясь шире. Уколова, лавируя между ними, шла к корме. Зуич, все также невозмутимо крутящий штурвал, усмехался в пегую бороду, глядя на прикладываемые ею усилия.
Уколова осторожно перешагнула через нескладного, лежащего как бревно усача, накрывшегося дырявым и затертым ковром. На ковре еде заметно проступали какие-то звери с рогами, деревья и кусты. Усач лежал и похрапывал, ковер шевелился, сбоку, еле заметно, шевелилась рука с шестью пальцами. Рука, судя по всему, принадлежала усачу. Вот только выгнулась как-то… странно. Но Уколова уже не удивлялась. Потому как прямо перед ней, нисколько не смущаясь пялившихся на нее людей обоего полу, в меру красивая баба кормила детишек грудью. Вернее, тремя. Детишки, числом двое, дружно кряхтели и сопели, добывая еду, а свободная грудь, средняя, задорно подрагивала.
Когда Уколова добралась до кормы, затратив в три раза больше времени, чем до этого шла к носу, насмотрелась она многого. Как так незаметно было раньше, как так вышло, что все эти люди скрывали странные особенности? Она не понимала.
Больше всего бросалась в глаза кожа – загрубевшая, покрытая чем-то, откровенно смахивающим на нарождающуюся чешую или бляшки, вроде тех, что покрывают разных земноводных. Перепонки между пальцами встречались явно у каждого третьего на палубе. А всего на ней, как ни странно, оказалось куда больше различной публики, чем было. Откуда они повылазили, или где умудрялись прятаться раньше, Женя не понимала.
Отвращение, появившееся не так давно, отходило. Оставляло лишь странноватое отупение, смахивающее на привыкание. Понятно, что это хорошо для задания, но бороться с самой собой Уколова не хотела, поэтому тихо радовалась, когда увиденная под стареньким пальто толстая нога, покрытая странными наростами, не вызвала рвотных позывов. Она практически дошла, когда прямо перед ней возникло чудесное маленькое создание.
Девчоночка, милая и симпатичненькая, вся такая… девочковая-пре-девочковая, даже с линялыми тряпочками-бантиками в косичках. В домотканом сарафане, меховой жилетке и кожаных сапожках. Косички, к слову, торчали из-под расшитого чем-то мелким и красивым, теплого платка.
– Тетя, а тетя?! – чудо таращилось на нее голубыми глазищами и щелкало семечки, старательно сплевывая кожуру в ладошку. – Хочешь, покажу, какой у меня красивый глазик?
Уколова недоуменно уставилась на нее.
– Во, смотри! – и чудо подняло вверх платок.
Старший лейтенант СБ Новоуфимской Коммунистической Республики, придерживающийся принципов генной сегрегации, вздрогнула. Медленно, с влажным звуком расцепив густые ресницы, на нее смотрел третий глаз, расположенный прямо над переносицей. Очень большой, красивый и самостоятельный. Уколова еще раз вздрогнула, автоматически погладила девчушку по голове и бочком-бочком двинулась к радостно улыбавшемуся ее появлению Семке.
– Хочешь чаю? – поинтересовался паренек. – А?
– Из водорослей?
– Почему? – удивился Семка. – Не, не из водорослей. Вкусный.
– Давай, – махнула на все рукой Уколова. – Не откажусь, спасибо.
– Ты тут только аккуратнее. После…
– После Прорехи всегда что-то случается, знаю. – Уколова качнула станину ПКТ, положив дуги на плечи. – Семен?
– А? – на уже отмытой мордашке паренька расцвели, независимо друг от друга, и улыбка, и румянец. – Что?
– Вон там… – Уколова качнула стволами, указав на почти невидимую серую небесную гусеницу. – Чего такое?
– Это-то, ну… – Семка потоптался на месте. – Это, как его, ну…
Уколова прищурилась. Если Азамат научился врать давно и не краснеть, то водник… Водник не находил себе места, заливаясь еще больше краской. Что ж там осталось такого, о чем лучше не говорить чужакам?
– Ну, это… – Семка вытаращился на реку. – А!
Плеснуло, шихнуло и ударило. Уколова успела обернуться, поняв, что снова что-то произошло. К сожалению, она оказалась права.
ПКТ ударил, зарокотав сразу двумя свинцово-стальными потоками. Уколова хлестнула пулями быструю тень, ощетинившуюся во все стороны шипами, щупальцами и еще какими-то подвижными и длинными отростками на широченной морде. Пули, мягко чпокая, вошли в плотное тело, вспоров толстую кожу, и завязли. Во всяком случае никакого эффекта Уколова не дождалась. Разве что непонятное существо, раскрыв пасть, широкую, бездонную, с россыпью не особо крупных зубов, ухнуло и ушло под воду. По борту гулко ударило, но нападения пока не последовало.
– Сом, – констатировал Семка. – Молодой, глупый…
– Молодой?
– Ну да, – паренек поскреб в затылке. Повернулся в сторону возникшего матроса. – Сом выпрыгнул. Отбились…
Снова повернулся к Уколовой.
– Конечно молодой. Маленький. Взрослый умный, он не так поступает. Подплывает под корабль и бьет спиной в борт, раскачивает. Кто не успел, вывалился. Вот тебе и обед. А этот мог бы и прыгнуть, все равно на шипы б напоролся.
Уколова покачала головой. Молодой, надо же, маленький, прыг-скок, вот и хищник сомок. Тьфу ты…
– Твою мать, чтоб им пусто всем было… – Семка побледнел. – Какой чай-то теперь.
На палубе загомонили, кто-то заплакал. Уколова поворочала головой, стараясь понять – в чем дело.
– Эй, старлей! – Зуич, выглянув из-за горбатого бункера, махнул ей. – Оставь там Семку, иди сюда, у тебя оптика есть.
Уколова помогла парню встать у ПКТ и пошла к шкиперу. На палубе снова кучковались, разве что теперь по бортам стояло несколько человек с оружием.
Зуич молча показал налево. Уколова, приложившись к окуляру, присвистнула.
Прямо на них, медленно, наперерез, шла огромная лодка. На носу, сложив руки, стоял кто-то бородатый, в плаще с высоким капюшоном. За ним, темнея слитным пятном, нависали какие-то большие фигуры. Но все это совершенно не пугало, в отличие от некоторых странных вещей.
Лодка шла без паруса, весел или мотора. С носа и боков, натягиваясь от напряжения, тянулись толстые канаты, уходящие в воду. Между бурунами, выдающими непонятные движители, мелькала чья-то голова, украшенная торчащим гребнем.
А еще… вода по бокам лодки бурлила, вспененная движением десятков тел. И почему Уколова не считала, что пловцы имеют какое-то отношение к людям. Разве что очень отдаленное.
– Это наша проблема. – Зуич почесался. – Разрешимая, конечно. Вопрос в том, как?
– Что делать?
– Стрелять. Или платить. Я, если честно, склоняюсь ко второму варианту. Так как плавать мне тут еще долго, ну, относительно, а ссориться с ними не с руки.
– Кто это?
– Дагон, кровосос ненасытный. Тварь мутировавшая, паук безжалостный, сволота беспардонная… Эй, на корме, не стрелять пока!
Зуич засопел, передал штурвал матросу, тут же возникшему рядом. Заскрипел крюком, отвинчивая его протез. Шкипер стоял боком к Уколовой, и она не видела его хитрого приспособления. Потом что-то щелкнуло, Зуич поковырялся в ящике, болтами притянутом к палубе. Довольно засопел, выпрямляясь и со звоном взвел затвор оружия.
Старший лейтенант покачала головой, удивляясь человеческой изобретательности. Ниже вздувшегося бицепса Зуич закрепил самый, что ни на есть обычный АКСУ. Вот только магазин оказался самодельным и большим, с левой стороны кто-то умный, наверняка Митрич, прилепил рукоять со спусковой скобой, отчего Зуич мог спокойно стрелять из этой «машинки».
– Вот теперь и поговорим, какова мена будет, – шкипер харкнул за борт. – Тварь поганая…
– Мутировавшая? – Уколова хмыкнула.
– Не то слово. У нас тут как, лейтенант, заведено-то… ты, конечно, смеяться можешь, но мутант мутанту рознь. У тебя хоть клешня вырасти, но человеком оставайся. А эта скотина… у него даже мозги мутировали. Сейчас он у нас баб торговать начнет, на расплод своих лягушек. Не зря прихватил с собой у людей Золотого пару-другую девчонок помоложе. Не бзди, девушка, найдем, кем откупиться.
И он подмигнул Уколовой. А ей, в который раз с начала пути, захотелось вымыться с мылом и горячей водой. Хотя именно эта грязь так и не смоется.

Глава 8
Поезд в огне

Самарская обл., форт Кротовка (координаты: 53  °16  '54  ''с. ш., 51  °10  '35  ''в. д .), 2033 г. от РХ  

– Я правильно поняла вас? – Инга посмотрела на немолодую женщину, сидевшую напротив нее. – Состав из бронеплощадки, локомотива и тендера, трех бронированных вагонов и трех-четырех открытых платформ?
– Да, – та кивнула, сильнее нужного мотнув головой. Кровь, было остановившаяся, закапала сильнее. Капли, тяжелые, густо-малинового цвета, разбивались о затертый линолеум с рисунком-елочкой.
Женщине явно хотелось жить. Желание пробивалось даже через густой запах крови и паленого мяса, через страх и не выдержавший мочевой пузырь. Она старательно выпрямляла спину, сидела ровно-ровно, косясь в угол. А в углу, жуя вяленое мясо, сидел Шатун. А рядом с ним, воняя недавно полыхавшим керосином, стояла паяльная лампа. Помощник женщины, начальника форта-станции, или кто он там был, особист, безопасник или просто приближенное лицо, висел рядом. От него-то и несло сожженной плотью и кровью.
Инга смотрела на трясущиеся губы тетки напротив, крутила в руках ручку. Хорошую ручку, старую, с золотым, если верить крохотным цифрам, пером. Перо, вот незадача, Шатун тоже заляпал кровью. Двух ногтей у начальницы станции – как не бывало. Ну, что поделать, если мадам не хотела раскрывать военных тайн?
– Так… – Инга встала, аккуратно положив ручку на столешницу. Хорошая вещь, особенно если отмыть хорошенько. – Ориентировочное время прибытия около часа. Кордоны только те, что захватили мои люди. Ничего не упустила?
Женщина замотала головой. Очень активно, снова стряхивая, да что там, просто сея кровищу вокруг себя. Илья, казалось дремлющий за столом напротив, брезгливо вытер перчаткой лицо.
– Если вы соврали… – Инга выдержала паузу. Женщину ощутимо затрясло, настолько, что зубы выбили дробь. – Ответите не вы. Ответит станция, ее жители, особенно те, кто слабее. Второй!
Сержант возник в дверях.
– Все местные уже согнаны в одно место?
– Да, майор. Подсобка собрана из шпал, старых, но креозот остался. Приказал дополнительно облить найденным топливом. Караул выставил, огнеметчики там же.
– Вы… вы не можете! – женщина с двумя сорванными пером ее собственной ручки ногтями, с кровью, так еще и не засохшей на лице, наконец-то заплакала. – Нельзя же так, ну, нельзя! Там дети, женщины, несколько стариков, как же так!
– Не могу? – Войновская подошла к ней, взяла за нижнюю челюсть и задрала голову вверх, лицом к себе. – Вы мне верите, что это не так? Вы же не обманули меня, не подсунули что-то намеренно неверное?
– Нет, я все сказала, все…
Майор кивнула Второму, разрешая идти. Приготовления уже были закончены. Осталось дождаться поезда.
– Я ее чувствую… – Илья Серый крутил в пальцах какую-то цветастую круглую стекляшку, шарик с хлопьями снега и домиком внутри. – Хм, как это странно. Хотя, к лучшему. Наш человек так и не появился?
Инга покачала головой. Связного, должного знать девочку в лицо, она не видела. Хотя майор сама изменила маршрут, и даже отправила шифрограмму Мастеру. Но что сейчас происходило дома, в Ордене? Мог ли Мастер, занятый проблемами, не связаться с агентом? Мог. Мог ли агент только ехать сюда на нужном составе? Мог. Мог ли агент просто-напросто погибнуть где-то по пути? Еще как.
Отряд Войновской взял Кротовку, как и планировалось, без осложнений. Безвозвратных потерь пока не появилось. Тяжело ранили лишь Семнадцатого, разворотив тому бедро. Но боец точно не должен умереть, тут Инга оказалась спокойной.
Войновская вышла на улицу. Огляделась, вслушиваясь в постоянную дробь капель. Стучало и звенело знатно, Кротовка оказалась богата на профилированный настил, применявшийся повсюду. Хорошо, что уже ночь, хорошо, что дождь разошелся. Инга не хотела терять великолепного начала экспедиции. Один раненый за все пройденные километры… это дорогого стоит.
Солдаты заняли позиции, полностью замаскировав бронеавтомобили. Танк чернел поодаль, развернув башню в сторону путей. Отряд терпеливо ждал.
– Я ее чувствую, – повторил Илья и встал рядом с майором. – Да, так и есть. Хотя очень слабо. Раз так, то ее нет в бронированных вагонах. Это великолепно.
Майор не ответила. Инга подошла к рельсам, положила руку. Стальная полоса еле заметно вибрировала.
Говорить не требовалось. Рука поднялась вверх, темные пятна, те, что еще не спрятались, рассыпались в темноту, даже сейчас бесшумно, не шлепая по грязи и лужам.
Инга смотрела в темноту, стараясь уловить первый отблеск прожектора. Все ясно и понятно. Как выглядит девочка – она не знает. Зато, благодаря Серому, известно, что та не под броней, Илья сказал прямо: если нужный человек за металлом, не почувствую.
Как и что он там чувствовал, Войновскую не интересовало. Майор осознанно шла на риск, напав на состав, но других путей не было. Третий, Девятый и Пятый, стоящие за спиной Ильи, ждали команды. Скажет – фас, ребята возьмут кого надо. Осталось чуть подождать.
Станция пряталась во мраке. Все лишнее освещение погасили. Машины стояли на позиции, готовые ослепить поезд лучами своих прожекторов. Чернели угловатыми коробками, еле заметные в стене дождя. Несколько человек заняли места пулеметных расчетов в начале и конце платформы. Тишина прерывалась лишь опостылевшей долбежкой капель.
Инга смотрела в темноту, выжидая. Огонек вдали наконец-то появился. Замигал, что-то семафоря. С платформы замигали в ответ. Сарай, облитый горючим, забитый под завязку родными и близкими, кого угодно делает намного сговорчивее. Войновская поморщилась.
Почему, когда выбор есть сразу, им не пользуются? Для чего, интересно, надо гнуть свою линию и показывать собственную глупую и неуместную крутость? Все, проиграли, продули войну полностью, даже не дав той начаться, а все туда же. Тетка эта… Инга покачала головой: вот надо было оно ей самой?
Огонек дрожал и приближался. Рельсы тихонько звенели. Воздух наполнялся ожиданием развязки. Ее люди оставались спокойны и собраны, в этом Войновская уверилась давно. Но ожидание боя всегда одинаково. Всегда.
Уверяйте себя в собственном профессионализме, пожалуйста, сколько угодно. Только помните о других, считающих так же – тех, что с удовольствием всадит в вас пулю-другую, или зарежет ножом, или рубанет заточенной лопаткой. Бой не прощает зазнайства, бой не рассчитан на гордость. В бою важна лишь готовность и его ожидание.
Бой всегда короток. Если он растянулся, то это уже его перевоплощение в оборону. Мелькнувшие секунды и минуты подобны пулям, чиркнувшим рядом и обдавшим крошкой от кирпича стены. Или кровью из твоего же товарища. Войновская шевельнула носом, втягивая воздух. Пока он пах лишь землей и дождем, но ничего, скоро запахов будет достаточно.
Огонек вырос до размеров кругляша. Даже показалось на миг, что доносится звук пыхтящего локомотива. Майор раскатала маску, застегнула ремешок на подбородке. На шлеме, обтянутом чехлом, еле заметно белела одна единственная цифра. Ноль. Зеро.
Илья отошел в сторону, спрятался за небольшой будочкой. Троица бойцов качнулась за ним, размазавшись в темноте. Майор выдвинула приклад АК. Под кожей закололо, зажгло, теплая волна поднималась от живота. Адреналин расползался по крови, будоража и волнуя. Врать сама себе Инга не хотела: да, она просто любила воевать и чувствовать чужую жизнь в своих руках.
Со стороны состава раздался свист, еще один. Поезд подкатывал, уже заметный в темноте, гудел, чернел монолитом. Войновская щелкнула кнопкой фонаря, еще, еще. Со стороны танка просигналили в ответ. Затвор ее автомата мягко лязгнул, загнав первый патрон. Скоро предстояло убивать. Это майор умела, это она делала спокойно и уверенно. Даже в первый раз, когда-то и как-то.
Как-то… Войновская смотрела на пыхтящую махину и совершенно не улыбалась воспоминаниям. Если бы кто-то, знающий майора хорошо, оказался бы рядом, то… То посоветовал бы держаться от нее подальше. Как когда-то давно.
Состав, грохоча и лязгая, приблизился к платформе. Пара-другая минут и все, он остановится. Войновская спряталась в тень, положила автомат на бетонный блок, прицеливаясь. Собственные воспоминания никуда не делись, злыми осами жужжали в голове, жалили и чуть отвлекали.
Состав зашипел, выпуская пар, тяжело вздрогнул и остановился. Инга прицелилась в головную платформу, на всякий случай. Он и правда оказался «всякий», отряд сработал чисто.
Войновская поднесла к губам динамик радиостанции, присматриваясь к остановившемуся составу. Дверь первого вагона, низкого, облитого поблескивающей броней, поднялась вверх. Нижняя часть упала на плотно подогнанные друг к другу бревна настила. Но наружу никто не вышел. Инга нажала тангетку, динамик коротко зашипел.
Бронеплощадка, не очень длинная, накрытая округлым колпаком, шевелила хоботом курсового пулемета. Кто-то из железнодорожников, не скрываясь, вылез на бортик, стоял, всматриваясь в тесноту, светлел наброшенным плащом. На вагоны мастера Кинеля установили башни от БТР-ов, тут же заворочавшиеся, со стуком покатившиеся по направляющим. Стволы КПВТ, смотрящие в темноту раструбами на концах, дрогнули, уставившись по сторонам. Лючки машинистов, прячущихся за броней будки, не опускались.
– Огонь. – Войновская отпустила динамик, повисший на коротком проводе, и нажала спуск. АК плюнул первые два патрона, добавив к звону капель звон и грохот металла по металлу. Отряд ответил на приказ тут же.
Башенные двадцатимиллиметровые пушки «Выдр» и кормовые ПКТ «Тайфунов» ударили по бронеплощадке, сметая людей за стальными бортами. Тот, в плаще, не успел ничего сделать. Его отбросило на угол платформы, практически порвав пополам очередью. Там он и лежал, на удивление не умирая, и кричал, надрывно, монотонно, через равные промежутки времени. Грохнул громовым раскатом выстрел танкового орудия, смяв самопальную стену первого вагона. Одуряюще запахло рассеивающимся порохом, добавило гарью от занявшейся платформы. Детонировал боеприпас, крыша вагона подалась, выгнувшись странной дугой. Состав душераздирающе заскрипел, закричал, заохал и завопил десятками голосов. Пулеметы не умолкали, подавляя сопротивление во втором вагоне.
Склад Кротовки позволил не жалеть боеприпасы. Железнодорожники патронов тоже не экономили. Локомотив зашипел, скрипнул металлом под стальной «юбкой», закрывающей колеса и шатуны. Дернулся, пытаясь сдать назад. Танк успел помешать, выплюнув тяжеленную плюху, разнесшую в клочья будку машиниста. Котел, наверняка зацепленный осколками, пронзительно засвистел, окутав все вокруг паром.
– Ложись! – заорал кто-то со стороны состава.
Войновская, решив не спорить с данным криком, пригнулась. И не зря.
Котел, сердце состава, взорвался. Толстая сталь, посеченная осколками, не выдержала давления вырывающегося пара, лопнула, разорвавшись и выпуская наружу всю накопленную энергию.
Бронеплощадку, превращенную в решето, смело вперед, подбросив и отправив в короткий полет. Тяжеленная механическая телега взлетела, снеся еле державшийся пролет старого железнодорожного моста, горбящегося впереди, и рухнула, загрохотав и зазвенев.
Откуда-то с конца состава, прорвавшись даже через грохот и очереди, что-то заворчало, ревя двигателем. Войновская дернулась туда, понимая, что происходит незапланированное. Что-то тяжелое, ворча и треща неисправным глушителем, еле заметно дернулось на какой-то из трех платформ. Лязгнуло, переваливаясь на землю, еще раз взревело двигателем.
– Квадроциклы! – Войновская выругалась. – Где они?
– Уже едут, – рация хрипнула голосом Шатуна. – Не упустим.
– Головой ответишь. – Войновская сжала коробочку радиостанции. Злость накатила неожиданно, но она справилась.
Инга махнула разведчикам, прячущимся в темени груды шпал, показала на задние платформы. Илья и его тройка, мелькая белыми полосами на шлемах, уже бежали туда. Башня на последнем из вагонов, огрызаясь огнем спаренной ЗУ, поворачивалась, не давая бойцам Войновской подойти на близкое расстояние. Танк ударил еще раз, вбил, с грохотом и лязгом, тяжелую болванку в его бок. Через треск очередей, пробиваясь на невыносимо высокой ноте, вверх поднимался монотонный тонкий вой. Инга поморщилась.
Зашипела, пробиваясь через рокот пальбы, станция.
– Майор, броневагоны подавлены.
– Вижу. Молодцы. Первая?.. Второй?
– Да, майор.
– Вы у платформ?
Второй ответил не сразу.
– Второй?
– Почти. Тут по нам палят. Девчонка, скорее всего, в последней. Так говорит Илья. Отвечать на огонь не могу, боюсь зацепить людей. Первая погибла, майор.
Войновская сплюнула. Как не вовремя… И Второй прав. Зацепить нужную девушку можно запросто, и в чем тогда смысл всей экспедиции?
– С платформ кто-то ушел?
– Я потерял ее. – Илья вмешался в разговор. – А с платформы, последней, как раз кто-то и ушел. Опасаюсь, что наша девочка. Контакт прервался не так давно.
– Хорошо, – майор сплюнула. – Подавить огонь на платформах. Кто не сопротивляется, не убивать. Пленных согнать в бывшую станцию. Исполнять.
Она вышла к платформе, встала, наблюдая за своими людьми.
«Выдры» выкатились ближе, стояли, рыская стволами пушек. Люди на платформах, сжавшиеся и жалкие, сидели, не поднимая голов. Вагоны дымили, изредка потрескивая внутри. Отряд Войновской уже появился рядом с составом, работая двойками. Никто из пассажиров и самих железнодорожников не пытался стрелять. Майор довольно кивнула, подойдя ближе.
Илья вырос рядом, недовольный, вымокший до нитки.
– Я ее не нашел.
– Бывает. – Инга посмотрела на него. – Я отправила вдогонку тем, кто ушел, группу на квадроциклах. Не разобрались что к чему?
– Нет. – Илья снял шлем, стащил маску. – На той платформе мясорубка. Кто-то из экипажей машин все-таки прошелся по ним. И долетело осколками от вагона. Да и на других тоже… мало живых. Какая-то неверная тактика была выбрана, майор.
– Согласна. – Инга кивнула. – Отвечу, если что-то не так. Нам бы узнать, как она выглядела. Второй!
– Здесь, майор.
– Всех выживших привести в себя. За информацию о девушке с фамилией Дармова… пообещай оставить жизнь.
– Есть.
Рядом остановился Десятый, тащивший бывшую начальницу станции.
– Ее тоже в то здание, – показала майор. – Пока не убивать. И так хватает мертвых. Пленных из барака не выпускать, за исключением мужчин. Они нам будут нужны для дополнительной погрузки топлива.
Она помедлила, прежде чем зайти под крышу. Еще раз пробежалась глазами по бойне, учиненной ее людьми. Хотя… Вернее было бы не так. Бойне, учиненной ей самой руками отряда, подчинявшегося любому ее слову. Бойне, необходимой для нее.
Поезд умирал. Уходили в небытие не только люди, ехавшие на нем, но и сам состав. Мощное тело локомотива уже остыло, политое проливным и все усиливающимся дождем. Тлела обшивка и дерево вагонов, пробитых молотами танкового орудия, по путям текли ручейки крови, капавшей с платформ.
Давешний железнодорожник в светлом плаще перестал кричать. Его выбросило из бронеплощадки при взрыве котла, и он валялся прямо перед остатками локомотива грязным, с бурыми потеками и пятнами, мятым мешком. Лежал, смотря в темное непроглядное небо над ним пустыми глазами. Вода бежала по голове и лицу, смывая красную густую шапку с левой стороны.
Первый из бронированных вагонов, смятый с носа тем же разорвавшимся котлом, опасно накренился. Металлическая гармошка, с вырывающимися в трещины и пробоины язычками пламени, еле слышно скрипела. Дверь, выдранная с мясом, виднелась у стены здания станционного управления. Из черноты проема на половину торчал кто-то горевший. Висел, чуть ударяясь прикладом, новехонький, чуть ли не со склада, АК-74М.
Второй вагон, изрешеченный очередями, пыхтел дымом через щели стальных ставней. Когда заскрипела, открываясь, дверь, рядом тут же оказались два бойца. Молодого парня, закопченного, отплевывающегося и ничего не соображающего, оттащили внутрь станции. Войновская проводила его взглядом, повернулась к платформам.
Тут пришлось хуже всего. Как ни старались стрелки бронеавтомобилей, но людей они зацепили достаточно. Войновская критически осмотрела еще шевелившийся бурый фарш и пошла к пленным. К тем, кто мог говорить.
Сюрприз ждал ее сразу. Второй, как всегда невозмутимый под маской, показал в еле освещенный угол большого зала, с остатками скамей для ожидания поездов.
– Вон тот слышал про Дармову. Знает ее.
Войновская кивнула. Илья, следовавший за ней тенью, первым оказался рядом. Взял завопившего парня за челюсть, уставился ему в глаза. Железнодорожник запыхтел, нервно и прерывисто дыша через выпяченные вперед губы. Из левой ноздри, пузырясь, выскочила и лопнула кровяная сопля. Илья Серый плевал на это, продолжая смотреть тому прямо в глаза. Через минуту, наполненную уханьем и шумным сопением раненого, Серый, наконец-то, выпрямился.
– Он ее знает. Не врет. Жаль, не могу серьезно копаться в его мозгу.
– Хорошо. – Войновская кивнула. – Оттащите его в… вон туда.
В одной из двух жалких комнатенок, явно служивших для сна и отдыха, обнаружилось два топчана с матрасами. На один, наплевав на вопли, бросили раненого. Одиннадцатый, штатный санинструктор первого взвода, вопросительно посмотрел на майора.
– Перетяни ему ногу, если надо, наложи лубок. Он нам нужен, возможно, что будет нужен и дальше. Эй, как тебя зовут?
– Алекс-с-с-андр… – прошипел через сжатые зубы железнодорожник. Одиннадцатый, распоров штанину, деловито поливал ему голень спиртовым раствором. Рана не внушала доверия. Глубокая, до кости, явно касательная от осколка. – Александр Клещев.
Инга кивнула.
– Ты знаешь указанную моим сержантом девушку?
– Да, ау-у-у… – Одиннадцатый добрался таки до мяса, щедро пройдясь зеленкой. – Знаю эту суку. Челюсть она мне сломала недавно.
– Хорошо, – майор сняла шлем, подняла маску наверх и повернулась к пленному. – Тогда сейчас тебе предстоит поработать на опознавании. Согласен?
– А если она ушла на каком-то транспортном средстве? – Илья, сев на свободный топчан, рассматривал пленного. – Парень не врет, и то хорошо.
– Если она ушла, то ее должен догнать Шатун, если не догонит, или не вернется, то мы пойдем за ней дальше. – Инга пожала плечами. – Это как раз не вопрос. Эй, Клещев?
– Да?
– Ко мне следует обращаться – госпожа майор. Ты понял?
– Да, госпожа майор.
– Жить хочешь, да?
– Очень.
Инга кивнула Второму, подзывая сержанта.
– Всех подходящих живых построить, ну и принести мертвых. Девушка, на вид от пятнадцати до двадцати лет, не более. Вряд ли отыщется много кандидатов.
И повернулась к Клещеву.
– Тебе пока везет, Клещев. Ты знаешь, кто мы такие?
– Нет. А должен? – а испуганным парень не выглядел. Уставшим, злым, терпящим боль, но не испугавшимся. Войновская усмехнулась.
– Как раз и нет. Если бы знал, пришлось бы погибнуть очень многим.
– Вы серьезные люди, жаль, батя мой погиб. Сейчас он явно смог бы с вами договориться.
– О чем? – заинтересовалась Войновская. – Почему ты так считаешь?
Клещев взялся на столбик, державший топчан, сел. Прищурился, глядя на лицо майора, и улыбнулся. Красивой, мягкой и наверняка внушающей приязнь, улыбкой.
– Отец один из тех, кто сделал Кинель тем, что крепость сейчас есть. Мы торгуем со всей областью, ее остатками, и с соседними. Хотя теперь я за него, сможем договориться…
Инга покивала, неожиданно оказавшись совсем рядом с раненым. Мягким кошачьим движением взяла его за волосы, запрокинула голову назад и наклонилась к уху:
– Договориться? Я смотрю, мой дорогой, ты уже ощутил вкус жизни? Я ошибаюсь?
Клещев что-то просипел, явно стараясь ответить.
– Хочешь, отрежу тебе ухо, чтобы ты кое-что понял? Нет? Думаю, что нет. Так вот, красавчик… – Войновская отпустила его голову, мотнувшуюся в сторону, встала. – Запомни, что ты, наследник одного из столпов вашего Кинеля, ни о чем со мной договориться не сможешь. Ты сейчас волен делать только одно – правильно говорить мне необходимые вещи и не ошибаться. Не врать, не запинаться, вспоминать все нужное и говорить. Это понятно?
Клещев кивнул. А вот теперь он действительно испугался, Войновской не нужны были таланты Ильи Серого, чтобы увидеть это.
– Рассказывай все, что знаешь про девушку. Не пропуская ничего, и в первую очередь, как и почему ты знаешь о том, что она была на поезде. И, сам понимаешь, с кем именно. Давай, начинай…

Через полчаса возни с тремя выжившими молодыми женщинами и доставкой под крышу здания нескольких относительно уцелевших останков, Войновская чертыхнулась и вышла на крыльцо.
Дождь немного успокоился, перестав барабанить, небо посветлело. Серый возник рядом, чуть позевывая.
– Ее здесь нет. Тебе повезло, майор.
– Ты так думаешь, паладин? – Инга повернулась к нему. – Ну да, вижу, что так и думаешь. Да, пока повезло. Ее нет среди убитых. Хотя и среди живых нет.
– Шатун ушел за кем-то в погоню. – Илья пожал плечами. – Значит, возьмет и вернется. Там и поглядим.
– Глядеть будем до рассвета. До него пара часов. Потом снимаемся и идем по их следу. Ты сможешь почувствовать, где наш друг Шатун?
– Попробую. Ты полагаешь, что он не вернется к тому времени?
Инга сплюнула. Посмотрела на черноту ночи, превращающуюся в серость.
– А вот ты подумай, Илья. Шатун уехал на двух квадроциклах, с тремя бойцами. За кем-то неизвестным, передвигающемся на чем-то непонятном. А еще у нас нет нашей девочки, путешествующей в компании какого-то местного героя, якобы собственноручно не так давно укокошившего десятка два-три человек. Впору задуматься – все ли хорошо у Шатуна? Хотя, ты знаешь, меня немного больше волнует другое.
– Что именно?
– Как она и ее этот… Морхольд умудрились уйти? Ты не знаешь, Илья? Вот и я не знаю.

Глава 9
Из огня да в полымя

Самарская обл., село Подбельск (координаты: 53  °36  '14  ''с. ш., 51  °48  '20  ''в. д.), 2033 г. от РХ  

Зуич молчал, злился и жевал табак. Сплевывал тягучей темной струей за борт и продолжал наливаться дурной яростью. Если бы не навес над ним, то, глядишь, капли, падавшие на его лицо, шипели бы и испарялись.
Уколова поморщилась, стараясь не глядеть на него. На душе бесповоротно осела мерзость.
Лодка с помостом, несшая на платформе невыразимо пафосного Дагона, так и не снявшего капюшон, осталась за спиной. Вместе с двумя десятками не выбравшихся на поверхность воды мутантов, слушавшихся его как верные псы. Только торчали над темным зеркалом реки невысокие гребни и глаза, закрытые пузырями. А еще на дне суденышка, скрючившись и трясясь, лежали три сразу же замолчавшие девушки. Зуич не обманул, обменяв право безопасного пути на человеческие жизни и их здоровые матки, должные родить существу под капюшоном новых слуг.
– И ты меня спрашиваешь, почему я не люблю мутантов? – она посмотрела на молчавшего Азамата. – У нас есть такое?
– Какое? – Пуля покосился на нее.
– Людей отдавать мутантам? Что-то не заметила у девочек хотя бы каких-то изменений.
Пуля сел рядом с ней, достал оселок и принялся за нож.
– Ты можешь не любить горком и саму партию, Абдульманов, но не признать сейчас мою правоту не сможешь. – Женя подняла глаза на пассажиров «Арго». Те слушали и угрюмо молчали. – Из наших никто и никогда не продавал людей, никогда. Или есть что сказать по этому поводу?
Азамат кивнул, усмехнувшись. Потрогал лезвие, довольно цыкнул и погладил Саблезуба. Хотя коту ласки досталось с лихвой. Страхолюдный зверь, растянувшийся на тюках, с самого отплытия был не один: дети, поодиночке и кучкой, окружили зверюгу, осторожно гладили, опасливо косясь на когти и клыки. Кошак порой лениво зевал, заставляя вздрагивать родителей маленьких водников, но пока ни разу даже не зашипел.
– Скажу. – Азамат почесал Саблезуба за ухом. – Обязательно скажу.
– Так говори, чего молчать?
– Ну, хорошо. Значит, девочки без изменений…
– Да!
– Хорошо. Первое, лейтенант: все три девушки имеют мутации. И это так же точно, как твое собственное звание, или то, что Петр Ильич хладнокровный и расчетливый карьерист, не гнушающийся любыми способами для достижения цели. Это река, старлей, и живущие по ее берегам меняются уже двадцать лет кряду. Она не страшна только таким как мы с тобой, приходящим и уходящим. Смекаешь?
Уколова фыркнула.
– Второе… – Азамат прищурился, глядя на реку. – Скоро прибудем. Так вот, второе. Ты обратила внимание, как спокойно движется судно? Вроде полная река всяких там ее жителей, так и желающих покушать пассажиров и экипаж. А мы плывем и плывем. Но так не везде. Здесь реку контролирует Дагон и его дети. Отсюда плавно вытекает и третье, почему девушки ушли довольно спокойно. Заметила?
– Они плакали.
– Конечно, лейтенант, они плакали. Страшно, неизвестно, да и мерзковато. Ну и что? С Дагоном никто не связывается по пустякам, и никто не хочет воевать с ним. Я знаю очень мало, но и этого хватает, чтобы разобраться. Никто из водников не может гарантированно сказать о сроке своей жизни, это же река. А у него девушки проживут относительно долго и счастливо, выполняя какие-то дела по хозяйству и рожая детей. Плохо это? Я не знаю.
– Это жестоко, Абдульманов.
– Да ладно? – Пуля нехорошо прищурился. – А держать в вашем изоляторе девочку пяти лет не жестоко? А выгонять мутантов республики на самые опасные работы, порой не давая им даже химзащиты и противогазов там, где они нужны, не жестоко? Отнимать детей у родителей из-за, страшно сказать, шести пальцев на руке, это милосердно, что ли?
Уколова сжала губы в ниточку, понимая его правоту. Крыть стало особо нечем.
– Ты посмотри вокруг, на них вон посмотри! – Азамат обвел глазами так и молчавших водников, сидящих на палубе. – Люди же не умеют жить спокойно. Все врагов ищут. Стало хорошо, жирок наели? Не беда, найдем врагов, чтобы стать еще жирнее. Или, наоборот, похудеть. Река эта, гребаный Большой Кинель, сама по себе такой стала? Мне как раз в поселке их рассказывали старики, что тут разве что на байдарке плавать можно было до Войны. А сейчас? И из-за чего все?
– Из-за чего? – Женя посмотрела на обычно молчаливого Пулю слегка удивленно.
– Из-за жадности человеческой и из-за поисков врагов от той же жадности. Жили бы себе, не тужили, так нет, кто-то и что-то кому-то всегда должен. Херак, ракетами друг по другу – милое дело. Вроде бы после такого надо головой бы подумать, да и успокоиться. Хрен на воротник же… в одном селе русских татары не любят, в другой деревне русские башкир, в третьем пригороде башкиры чувашей выживают. Здорово, что сказать. Так и надо, честное слово.
Водники, поняв, что про мутантов речь закончилась, начали отсаживаться, все в таком же молчании. Только дети чего-то выдумали и смеялись.
– А как, на твой взгляд, должно быть? – Женя погладила кота. Тот удивленно вздрогнул, и понюхал руку, легонько кольнув усищами. Спорить ей неожиданно расхотелось.
– Да жить просто надо по-человечески, вести себя как положено. Тогда, глядишь, и не придется считать татар хитрыми, русских пьющими, а башкир еще какими-нибудь.
– Ты прямо космополит с задатками диссидента, – фыркнула Уколова. – Чего ж тогда он, если поступил как положено и столько жизней спас, злится, а?
И кивнула в сторону Зуича, выпустившего очередную бурую струю табака.
– Я бы тоже злился. – Азамат почесал Саблезубу под нижней челюстью. Кот заурчал уж совершенно как работающий дизель и начал ловить пальцы друга лапами. – Стыдно же все равно. Взять девочек, очень даже таких из себя ничего, и отдать этому упырю за проход. Понимаю его.
– Надо же…
– Ну да. Зуич хочет «Арго» броней закрыть, подкупить боеприпасов и оружия кой-какого, да и выжечь Дагона со всем потомством. Думаю, что с ним пойду, если что.
– И как же мир во всем мире и человеческие отношения?
– Хм… Это понятно, но тут же компромисс. Доволен текущей ситуацией только Дагон, а это неправильно. О, приплыли.
Женя посмотрела на берег. Вечерело, и по курсу замаячили первые огоньки.
«Арго», пыхтя машиной, плавно забирал вбок, к небольшому пирсу. Люди («Нет, водники», – поправила себя Уколова) зашевелились, оживленно загомонили. Она оглянулась, туда, назад, на реку, полную опасностей – не верилось в легкость прохождения куска пути.
Семка, весь остаток плавания торчавший на корме, радостно помахал ей. Уколова дернула щекой, немного злясь на себя. Восхищенного юного поклонника только не хватало.
С левого бока, вынырнув из глубины, мелькнул бурун. Длинное блестящее тело, с вытянутыми острыми конечностями, прижатыми за плавниками, мелькнуло и ушло в глубину без всплеска. А от Семки остались лишь несколько капель крови. Уколова выронила автомат, шлепнулась на задницу, отбив ее и совершенно не заметив боли.
– Твою мать! – Зуич, косящийся назад, выругался, сочинив сложную трехэтажную руладу. – Да как так-то, как?!!
Уколова, чуть шатаясь, подошла к борту, глянула вниз. Никого, ничего. Черная вода, волнующаяся из-за «Арго». Азамат, уже стоявший за спиной, пожал ей плечо.
Зуич подвел судно аккуратно и ровно. Пирс, обшитый бревнами с остатками покрышек на них, вздрогнул от толчка бортом. Водники, стоявшие на берегу, надвинулись, радостно махали прибывшим. Уколова с Пулей спустились на берег последними. Шкипер «Арго», жадно глотнув мутного самогона, бросил Азамату ключ от своего дома и убрал сходни.
– Пить будет полночи. – Азамат сплюнул. – Пят’як! А нам ведь плыть еще…
Женя кивнула, идя за ним и механически оглядываясь.
Поселок, довольно большой, ютился по берегу реки. Домов сто, не меньше, теснившихся на пологой горке, окружал тын. Стеной не очень-то высокий забор из бревен называть не стоило. Именно тын.
Дома тоже смотрелись так, тяп-ляп на скорую руку. Где из неровных обломков кирпича, где из дерева, обшитого железом или досками. Крыши из дранки или неровных кусков жести вперемешку с совершенно выцветшими участками профилированного настила. Неуютный, хлюпающий грязью поселок. Вода по берегу, вода сверху из туч, вода в лужах на земле. Истинный рай для людей, ставших водными мутантами.
На них, вернее, на нее, оглядывались. Пару раз Уколова слышала даже злой шепот за спиной – ну, тут сама виновата, громко и вслух высказывала мнение о мутантах. Это какой же авторитет здесь и у Зуича, и у Азамата, что никто теперь ничего и не скажет?
Саблезуб спокойно трюхал впереди, лишь порой недовольно отряхивая лапы и явно зная дорогу. Женя шлепала за ним, порой спотыкаясь обо что-то, скрытое под жирной черной грязью. Азамат успевал подхватывать и, в конце концов, обогнал, потащив ее на буксире.
– Нам сюда, – он кивнул на крохотную хибару, построенную из бревен, – дошли.
Она только кивнула.
Внутри оказалось на удивление уютно, хотя и стыло. Азамат, поставив сапоги у двери, сразу же прошел к печи. Растопка занялась тут же, а дрова, сухие и нарубленные загодя, быстро застреляли, разгораясь. Пламя гудело ровно, печь потихоньку согревалась, даря дому и людям тепло.
По стенам, сбитым из неровных досок, Зуич натянул веселенькую, синюю в желтый цветочек, клеенку с несколькими прорехами.
Женя села на широкую низкую кровать, сколоченную надежно и прочно. Виновато покосилась на оставленные следы. Черные и влажные, они заблестели, как только Пуля запалил керосиновую лампу.
– Тряпка тут знаешь где?
Пуля кивнул.
– Где?
Тот вышел в крохотные сени, чем-то погрохотал и вернулся.
– Ты отдыхай, сам уберу.
Женя кивнула.
– Откуда керосин?
– Из Кротовки. Это форт по железке, чуть дальше нужного нам места. Откуда он там – не знаю. В Кротовке делают топливо, но не жидкое. Достают из земли какую-то пластичную массу, сушат, делают брикеты. Думаю, что керосин откуда-то дальше, торгует какой-то умный человек, что научился добывать нефть и ее перерабатывать.
– Понятно.
Тепло накатывало все сильнее, но, странно, ее даже не разморило.
– Хочешь есть? – Азамат достал из небольшого шкафчика кастрюлю с темными клубнями, кусок сала и несколько сухарей.
– Нет. – Женя встала. – Жалко мальчишку. Да и девочек тех жаль.
– Бывает. – Азамат пожал плечами. – Но Семку жаль, да. Мамка убиваться будет.
Уколова наклонилась к окошку. Темнело все сильнее, дождь еле крапал.
– Выходим утром. – Пуля разложил кожаную укладку со щетками, ветошью и масленкой. Взялся за оружие. – Ложись и поспи. Не хочешь спать – погуляй. Только старайся далеко не уходить, в самом поселке безопасно, но в лес лучше не соваться.
– Угу, – буркнула Женя, – пойду пройдусь.
– Давай, давай. Всяко лучше, чем киснуть.
Она надела куртку и вышла. Саблезуб, согнанный с рюкзака, пшикнул вслед и запрыгнул на лавку, накрытую стеганым ватным одеялом. Азамат посмотрел на уходящую Уколову и вздохнул.
– Знаешь, друг. – Саблезуб поднял одно ухо, чуть повернувшись к нему, и приоткрыл глаз. Как он им, с двумя-то зрачками, видел, Азамат так и не понял. – Чего-то с ней не то. Ходит, злится. Как думаешь, чего ей надо?
Саблезуб зевнул, показав черное небо, свернулся клубком, уткнувшись в короткий хвост носом.
– Во-во, и я так же думаю, друг, что мужика. А не бродить с оружием взад-вперед.
Калитка, тяжело просевшая на скрипучих петлях, скорбно доказала уход Уколовой.
– Ну, а если мужика нет, так пусть лучше походит. Устанет, да и спать ляжет. Э, лентяй, снова дрыхнешь?
Саблезуб, ясное дело, не ответил.

Женя шла по улице, чавкая подошвами по грязи. Местных уже практически не встречалось. Прошло несколько хмурых мужиков с оружием, тетка прокатила на тележке клетки с какими-то крупными зверьками. На нее саму старались не смотреть, но косые взгляды Уколова все же ловила. А она просто шла себе, куда ноги вели и глаза глядели. А ноги почему-то упорно шли к большой воде.
В голове метались мысли. Не вовремя, некстати, но отмахнуться от них не получалось.
Почему она так легко пошла на задание? Из-за Дармового. Из-за преданности ему. Из-за… Признаваться самой себе не хотелось. Евгения Уколова всегда была честной по отношению к себе, но в этом случае хотелось промолчать или уйти в сторону от прямого ответа. Потому что… в общем, потому что. И все тут.
Волны реки набегали на берег. Морось и ветер, холод… но ей не хотелось уходить. По левую руку что-то мелькнуло. Уколова оглянулась, успев заметить невысокий силуэт, скрывшийся в прибрежных кустах. И если ей не показалось, то туда, наверняка заигравшись в прятки, убежала та девочка с третьим глазом посреди лба.
Женя оглянулась, надеясь увидеть кого-то из водников. Но тех не оказалось.
– Ненавижу мутантов. И детей не люблю. – Уколова вздохнула. – Сдалась мне эта дура маленькая!
Кусты шуршали, стряхивая на нее капли. Уколова ругалась и лезла дальше, продираясь через них.
– Эй, как тебя! – Женя, наконец-то, выбралась из зарослей и выпрямилась. Присвистнула. – Эй!
Лес ее не пугал, но насторожил сразу же – слишком темный, частый и дикий. Как-то она совершенно не ожидала увидеть такое сразу за тыном. И как тут искать девочку? Впереди пискнуло. Или показалось? Пистолет она не опускала уже минут пять.
За тем деревом, где пискнуло, Уколова остановилась. Пригляделась, заметив кусок ткани, зацепившийся за сучок. Шагнула к нему – и земля неожиданно ушла в сторону. Ее подбросило вверх, дернуло, выбив воздух. Когда перед глазами мелькнул ствол, она не успела даже крикнуть.

– О, глянь-ка, кого тут нам бог послал? – голос дошел через гудение и бьющие молоточки в ушах. Женя попробовала посмотреть в его сторону, но не успела. По голове ударили быстро и умело, отправив ее в темноту.

Руки затекли. Немудрено, если они притянуты чем-то за спиной к спинке стула. Уколова не торопилась открывать глаза, пыталась хотя бы в чем-то разобраться. Ощутимо болела голова, мутило. На какой-то момент подкатило к горлу, но она удержалась. Сидела, вслушивалась.
Барабанило по крыше, отзываясь металлическим звоном, било по стенам, чуть шелестя по дереву, хлестало по окнам, явно закрытым ставнями. Где-то неподалеку сухо трещало и постреливало, разливалось густым, пахнущим смолой, теплом. Стучало и позвякивало там же, добавляя сытного и мясного запаха. Чавкали, пару раз рыгнув, и крякали, опрокидывая спиртное, там же. Рядом с Уколовой тяжело плюхнулось что-то мокрое, воняющее псиной и кровью. Ткнулось в колено и сердито заворчало.
– Э, пришла в себя, красотка? – хрюкнул мужской голос со стороны вкусного мясного запаха. – Да открывай глазки-то, не притворяйся.
Уколова открыла глаза, сощурилась, глядя в хорошо освещенную комнату.
Горели несколько ламп, залитых, судя по запаху, то ли маслом, то ли жиром. Язычков пламени, ровных и ярких, спрятанных под стеклянные колпаки, хватало. Во всяком случае, ничего, кроме теней, по углам не пряталось. Да и никого тоже.
Уколова покосилась на большого пса, с грязной шубой, роняющего на относительно чистый пол грязь и капли, принесенные с улицы. Помесь немца с кем-то еще породила страшный гибрид, заставляющий нервничать от его присутствия. Хотя хозяева псины казались сейчас страшнее.
– Эй, Живоглот, ну-ка, прекрати ей коленки обнюхивать. Фу, я сказал, на вот, мосол погрызи, – похоже, хозяин, плохо видимый из-за широких спин и крепких затылков с мерно двигающимися в такт жеванию ушами, кинул большущую кость. Стоявшая рядом крепкая баба неодобрительно покачала головой. – Ты смотри, а, каков строптивец, ну-ну…
Он встал, заметно покачнувшись, тяжело пошел по поскрипывающим половицам. Трое крепких ухватов, не оглянулись, продолжая мерно работать челюстями. Уколову снова замутило.
Хрустко дробились хрящи, размалываемые сильными мышцами и наверняка целыми зубами. Блестели мелкие капли пота на складках бритых лоснящихся затылках. Один из крепышей сморкнулся в пальцы, сочно стряхнув соплю на пол. Тут же подскочила незаметная серенькая девчонка, затерла и спряталась. Хозяин, пропустив ее, двинулся к Уколовой.
Невысокий и крепкий, с бородой, торчащей вперед и вверх, с наголо выбритым черепом. Нос картошкой, сочные жирные губы, неторопливо утертые платком, медленно убранным в карман брюк. Одежда у дядьки оказалась чистая, выглаженная, хотя и весьма старая. Стандартный набор последних лет, собранный по сусекам всяких охотничьих магазинов, участков полиции, войсковых частей и закромов Министерства чрезвычайных ситуаций. Форма снизу, камуфляж сверху. Разве что у этого, как нарочно, застиранный китель от «флоры» заправлялся в самые натуральные парадные брюки с красными лампасами.
– Так, и что ж нам тут боженька послал? – хозяин пододвинул еще один стул и сел, положив руки на спинку. – Живоглот, а ну, иди отсюда.
Пес рыкнул, схлопотав тычок в бок. Уколова покосилась на грубые, кустарно пошитые сапоги с тяжелой подошвой, и не стала сочувствовать Живоглоту. Скажите на милость, кого так назовут? Доброго пса-няньку? Помощника вон того калеки с одной ногой, сидящего в углу и неторопливо, с мерзким звуком, точащего нож?
– Меня, милаха, зовут Василием Петровичем, можно и просто Петрович. А как тебя звать?
– Не развяжешь? – поинтересовалась Уколова. – Невежливо как-то…
– И правда, какой я невежливый, – усмехнулся Петрович. Взмах руки она уловила сразу, и успела мотнуть головой. Удар ладонью пришелся вскользь, лишь ожег кожу. – О как, смотрите, пацанва, какая нам резвая кобылка попалась!
Пацанва, заинтересовавшись, развернулась в их сторону. Уколова вздрогнула, глядя на них. В голове, разом вспыхнув, завертелась мысль о рассказе Азамата про то, как его едва не схарчили. Вот и она, сама того не желая, сделала поворот не туда.
Если Петрович выглядел самым обычным человеком, то такого же про его пацанву не сказал бы никто. Глаз на троих у них было четыре, нормальный нос присутствовал только у одного, а двое, отпусти они волосы, казались вылитыми кабанами из-за выглядывавших за нижней губой крепких желтоватых клыков.
– О, смотри-ка, не приглянулись вы ей, отож… – Петрович хохотнул, зарумянившись от удовольствия. – Мать, ты глянь на нее.
– Чего на нее глядеть? – давешняя крепкая баба подошла к ним, неслышно ступая вязаными чулками. – Тьфу, Живоглот, а ну, пшел на улицу, натащил грязи. Косится, говоришь, отец?
Уколова смотрела перед собой. Тетка, видимо мать трех уродов, нависала над ней. Густо дышала чесноком, сложив сильные руки по выпуклому животу. Отвертеться у Жени не вышло. Сильные жесткие пальцы больно взялись за подбородок, задирая лицо к свету.
– Чего рожу воротишь, кобыла длинноногая? – недовольно фыркнула баба. – Сыновья не нравятся, не красавцы, что ли? А?
– Не нравятся. – Женя сморгнула. – И что?
– Да ничего… – подбородок она отпустила резко, заставив зубы громко клацнуть. – Наплевать, выбор у тебя небольшой. И то, если б не Ванечка, ты б сейчас не здесь сидела.
– А где бы? – Уколова старалась не смотреть на нее.
– Сидела в подвале, ждала торга, или висела бы в омшанике, вялилась. Меня Ниной Васильевной зовут, ведьма. Запомни, перепутаешь, зуб выбью. Не рожала, как посмотрю?
– Нет.
– Больная, что ль?
– Нет.
– Ну, дай бог, родишь.
Женя кивнула. Кто-то из уродов, видать, тот самый Ванечка, одобрительно крякнул, платком протерев слезящуюся ямку глазницы. Петрович хлопнул себя рукой по сытому бедру, обтянутому тугим сукном.
– Не нравишься ты мне, кобылка. Так как тебя зовут?
– Света, – буркнула Женя. – Светлана Сергеевна Анюкова.
Петрович кивнул головой и ударил быстрее, чем в прошлый раз. Капли из разбитого носа побежали лениво, но быстро ожили, пачкая брюки Уколовой.
– А не пи…ди, когда не просят. И если попросят, так тоже… не ври, – он брезгливо вытер ладонь об многострадальные уколовские брюки. – Это ж твое, милашка?
Женя посмотрела на собственный жетон, качающийся перед лицом, и кивнула. Отрицать? Куда как глупо.
– С самой Уфы, Женечка? – поинтересовался вновь подобревший Петрович. – И как там?
– Там? – Уколова подняла глаза. – Там людей не едят. А кто ест – на кострах сгорает.
– Это правильно, – кивнул Петрович. – Людей распустишь, так они и не такое сотворят. А у нас, слав те хосподи, такого пока не водится. Сами не употребляем, а другие-то… Некому тут таких жечь, да и с едой проблемы. Вот мы соседям-то и помогаем, по мере возможности. Люди-то что? Скот. А скот или работать должен, или в животе перевариваться, м-да. Так что, Женечка, видно, благословил тебя Господь наш Иисус Христос, что живая осталась. Теперь заживешь, не переживай. Ну, а не захочешь… Так я тебя, сучку, самолично разделаю, и твою ж печенку на твоих глазах Живоглот употребить изволит. Мне-то, голуба, свининка куда как милее. Все ясно тебе, милаха?
Куда уж яснее? Она пожала плечами.
– Вот и ладно. Так, Ванечка, ты давай-ка, присмотрись к ней, подойдет она тебе или как. А то если нет, то и не надо будет охотиться в ближайшую неделю. Девка, конечно, жилистая и тощая, но, ничего… Найдем, куда пристроить.
Уколова вздрогнула, дернулась, стараясь расслабить узлы на запястьях. Глупо? Очень, но уж лучше, чем вставший кряжистый Иванушка, осклабившийся и погладивший бороду. Остальные захохотали, глядя на ее рывки.
Рассыпался в мелком, горошинами подпрыгивающем, смешке сам хозяин, Василий Петрович. Гулко бахая редко роняемыми смешинками, грохотала его супруга. Одинаково, по совиному, ухали двое сидящих братцев Ванечки. Выскочила откуда-то серенькая девчонка, заржала, запрокидывая голову и жутко напоминая самую настоящую лошадь. Заливался и одновременно кашлял калека в углу. Не хватало только смеющегося по-человечески пса Живоглота, чтобы стало совсем… хорошо. Уколова продолжала сражаться с веревкой, а семья не прекращала смеяться.
Со двора, заглушая хохот, донесся выстрел, еле заметно рассыпавшись дуплетом. Следом накатили скрипы и удары. Смех стих разом, Петрович побелел, разворачиваясь к входной двери. Ванечка, уже расстегнувший ремень, замер, недоверчиво поводя головой и, казалось, принюхиваясь.
Больше, если честь по чести, никто ничего не успел. Разве что Петрович еще чуть привстал. Хотя тут же шлепнулся назад, побелев еще больше.
– Ну, здравствуйте, дорогие мои и уважаемые… – слова оказались под крышей раньше их владельца, появившегося сразу же за двумя «Бизонами» и хмурыми личностями, держащих ПП на взводе. – Не ждали, не гадали?
Мокрые и блестящие «Бизоны» смотрели на явно расстроившихся хозяев не менее грустно. Уколова замерла, вполне обоснованно предположив, что неловкое движение может трактоваться как угодно.
– И еще раз говорю вам… – голос внешности не соответствовал. – Здравствуйте!
Василий Петрович сглотнул, начав приподниматься («Бизон» качнулся, заставив сесть обратно), и преданно уставился на хозяина глубокого сочного баритона. Самого обычного, весьма худого, с вислым носом и светло-рыжими волосами мужика лет тридцати с хвостиком. Дядька сбросил на пол замызганный грязью плащ от ОЗК, обнаружив под ним черное длинное пальто, смотрящееся в окружающем безумии странно и диковато.
– Так что, Василий Петрович, – чуть гнусавя и шмыгнув носом, вошедший встал у раскаленной печи и поежился, потер ладони, – не рады мне, как погляжу?
Внутрь набивались незваные гости, наполняя хибару запахами дождя, недавно сгоревшего пороха и уверенности в себе. Жирно чавкали грязью, счищая ее об стойку для обуви. Скрипела кожа курток и сапог, трещали старые табуретки, немедленно появившихся на свет. Семейка за столом продолжала хранить молчание, так и не восстановив нормальный цвет лиц. Уколова дунула, убирая с глаза волосы, рассматривала новых гостей. Странно, но страх, появившийся вместе с возвращением из обморока, пропал.
– Эй, хозяин! – усатый дядька в «росе», толкнул в плечо Василия Петровича. – Невежливо не отвечать на вопрос.
Стоявший у печи некто в черном пальто покивал головой. Какой-то неуклюжий, худой, совершенно не внушающий никакого уважения, не говоря о страхе, но только недавно все из себя серьезные работорговцы заметно обтрухались. Он развернулся, совершенно неожиданно уставившись прямо на Уколову.
– Да бог с ними, Андрей, еще побеседуем. А кто это у нас тут, что за пленница нашего злобного семейства?
– Так это, Ант…
Рыжий недовольно дернул головой. Усатый Андрей ударил коротко, умело, в ухо начавшему говорить хозяину. Тот охнул и замолчал.
– Тебя не спросили, – рыжий подошел к Жене. – Здравствуйте, прелестная незнакомка. Стул дайте, господа бандиты.
Стул возник тут же. Один из лысых братьев, потирая ушибленный затылок, мирно спрятался в уголке. Рыжий сел напротив Уколовой, расстегнул пальто. Галстуку, спрятавшемуся под жилеткой, она уже не удивилась. Как и совершенно дикому среди всей обстановки «маузеру», висящему на боку в огромной кобуре.
– Что такое? А-а, удивлены вот этому агрегату, ну, не спорю, впору поразиться. Сам не поверил, когда попал он мне в руки. Хотите посмотреть поближе, вижу искорки интереса в ваших глазах. Это, как мне кажется, говорит о многом, да-да.
Уколова отвела взгляд, понимая, что уже поздно. Многие ли из ее ровесников могут знать что-то про оружие, применявшееся полтора столетия назад? То-то же и оно, что весьма немногие.
– Не представился, простите. Антон Анатольевич Клыч, к вашим услугам, – рыжий карикатурно кивнул, оставаясь при этом совершенно серьезным, – местный, с позволения сказать, лесной воевода. Смотрю, что и слово воевода не вызвало у вас даже гримасы недоумения? Великолепно. Петрович, Петрович…
Торопить того не пришлось. Хозяин сам, напоминая недавно выгнанного Живоглота, подскочил и, бочком протираясь мимо спутников Клыча, заскрипел половицами. Уколова тоскливо смотрела в сторону, понимая – на этот раз вляпалась.
Набившихся оказалось человек семь. Как-то незаметно выдавив домочадцев Василия Петровича, расселись у стола, вели себя совсем как дома. Звенели разнокалиберные стаканы, чашки и тарелки. Кто-то пластал ножом кусок мяса, вытащенный из собственного мешка, кто-то со скрежетом пытался открыть ножом банку консервов. То ли та не подавалась, закаменев со временем, то ли нож давно не точили, кто знает. Одно Уколова понимала ясно: никто не притронулся к еде, стоявшей на столе. Никто.
Один из людей Клыча, сухой одноглазый субчик в вытертой кожанке, неровно торчавшей из-под «разгрузки», подмигнул Уколовой, отсалютовав чайной чашкой с красными цветами по бокам. Та лишь вздохнула.
– Разрешите, Антон Анатольевич? – хозяин дома, не оглядываясь на бьющееся стекло посуды, летевшей на пол из шкафчика, потрошимого мрачным типом с замотанной мордой и с СВД на плече, замер рядом с Клычом. – Я, тут…
– Тут ты, кровопивец, чуть ли не сам человечинкой балуешься и девушек вот похищаешь… – лениво протянул Клыч. – Инициатива наказуема, знаешь этот простенький постулат, дубина? Ладно…
Петрович задрожал оттопырившейся нижней губой, смотря на него с совершенно нескрываемым страхом. Уколова не сдержалась, широко улыбнувшись.
– О как! – Клыч расплылся в ответной улыбке. – Видать, таинственная пока незнакомка, крепко досталось вам от этого не заслуживающего уважения мужчины? Да-да, можете даже и не кивать, и не подтверждать мои слова. Что поделать, места у нас тут довольно дикие, никаких нравов, никакого приличия. А уж что хозяин этой халупы делает со своими, с позволения сказать, гостями, мы все тут знаем. Так ведь?
Вопрос Клыч, не оборачиваясь, адресовал своим людям. Те замычали, занятые едой, кто-то даже постучал по столу. Мамаша семейства, не знающая, куда спрятать руки, начала пятиться за занавеску, ведущую на кухню. Не удалось. Не глядя на нее, пулеметчик, заросший до самых глаз пегой и подпаленной бородой, ткнул бабе в бок кулачищем. Та охнула и осела по стенке. Один из братьев, единственный двуглазый, дернулся, и замер, уставившись на не шелохнувшихся с самого прихода владельцев «Бизонов». Из открытой форточки ощутимо тянуло гарью, пробиваясь даже через все не успокаивающиеся тугие струи, бьющие по земле.
– Продолжим… – Клыч, продолжая зябко ежиться, повернулся к Петровичу. – Рассказывай, изливай душу, ну?
– Меня зовут Евгения Уколова. – Женя поморщилась, руки затекли неимоверно. – Освободите меня, и больше мне ничего не надо. А взамен сможете получить немало хорошего.
– Надо же… – совершенно искренне удивился Клыч. – Как так?
– У него мой жетон. Возьмите, прочитайте данные: вы, Антон, явно неглупы, хотя и играете свою роль не особо артистично.
Клыч, только что бывший этаким самодуром, осознающим собственную власть и значимость, внимательно посмотрел на нее. Уколова, сама того не ожидая, вздрогнула. Мысль о собственной, новой и повторяющейся ошибке пришла поздно. Слишком много в человеке, сидящем напротив, говорило о его опасности: сильная воля, холодность и расчет. Но больше всего пугали легкие сполохи чего-то неуловимого, едва заметно мелькнувшие в нескольких словах и гримасах подвижного лица.
Клыч протянул руку и взял жетон, протянутый Петровичем. Лампа, только что стоявшая на полочке, уже светила рядом, удерживаемая одним из бойцов.
Уколова замерла, скользнув еще раз глазами по людям Клыча. Кто такие и чем занимаются, стало ясно сразу. Отморозков, работников ножа и топора, романтиков с большой дороги в Башкирии хватало. До недавнего времени. Рядом с Новой Уфой, километров на пятьдесят в радиусе от нее, старательно дочищали остатки банд, состоящих из кого попало. Так что вряд ли Антон Анатольевич Клыч сотоварищи отличался от своих же собратьев чем-то исключительным.
Разве что пока никто не тащил на задки дома серую девочку-мышь, съежившуюся за широкой спиной хозяйки. Но тут Уколова не обольщалась: судя по запаху гари – Клыч не собирался уходить просто так. А уж почему решил не просто прийти, перестрелять всех или сжечь живьем, это дело десятое.
– Как интересно… – Клыч перевернул стул спинкой вперед, и подвинулся ближе. – Никак не ожидал от рядовой операции по пресечению непослушания такого вот казуса. Ну надо же, целый старший лейтенант Службы Безопасности из самой Новой Уфы. Да твой дом, Петрович, кладезь сюрпризов. Так, Евгения, подождите немного, сейчас я вернусь к вам и мы продолжим беседу.
– Руки не прикажете развязать?
– Что?! – Клыч недоуменно нахмурился. – А, ясно. Эй, кто-нибудь, разомните нашей гостье руки и плечи. Но пока не развязывайте, не внушает мне доверия ее звание, да и вообще. Итак, дорогой ты мой человек, Петрович…
Хозяин, без лишних слов, молча хлопнулся на колени. Уколова, морщась из-за рук одного из людей Клыча, не жалеющего сил, даже позлорадствовала – столько обреченности во взгляде человека ей видеть доводилось редко.
– Ну, полно тебе, дружище. – Клыч потрепал Петровича по плечу. – Что ж ты так, прямо раз, и на колени? Поднимать не стану, заслужил, что сказать. Ведь мы с тобой договаривались о чем-то определенном? Договаривались. Напомнишь, о чем шла речь, а?
Петрович кивнул, пожевал губами, собираясь ответить.
– Нет-нет, дорогой друг, не стоит продолжать, не надо. Я сам тебе напомню. Эй, господа-товарищи бесы, пока прекратите жрать, и займитесь делом, ну-ну, живее, пошли, я сказал!
– Идем, батька… – самый молодой за столом, юркий и жилистый, смахивающий на хорька лицом, встал. Поправил подсумок для РПК, кобуру с чем-то серьезным, скрипнувшую по удивительно новому камуфляжу британской расцветки. – Хорош есть, черти, пора дело делать.
– Ах, да, я же не сказал вам, дорогая Уколова… – Клыч повернулся к Жене. – Раньше-то меня называли чуть по-другому. Грехи молодости, ничего не поделаешь, так ведь, Василий Петрович?
Хозяин дома, еще так недавно бывший гордым и сильным, напоминая бойцового петуха, совершенно сник. Лишь кивнул опущенной головой, и все. Женя, привязанная к стулу и сидящая напротив странного человека в совершенно дико смотрящемся черном пальто, явственно ощутила надвигающееся что-то. И «что-то» отдавало только нехорошим.
– Итак, друг мой. – Клыч развернулся к Петровичу. – Твоей задачей было что?
– Отслеживать водников… – хозяин вжал голову в плечи.
– Верно. Причем, если ты помнишь, что когда мои намеки не были поняты, то я напрямую сказал о том, что водники мне нужны живыми и как можно быстрее. Лучше всего – ребенок. Так?
– Мы все сделали, Антон Анатольевич, – хозяин скрипнул зубами, – мы…
– Мы, мы, мы, сделали, что вы сделали? Где ребенок водников, я тебя спрашиваю? – Клыч презрительно скривил губы. – А я тебе скажу, где… на леднике, в омшанике, что сейчас уже вовсю полыхает, так?
– Так.
– Выполнил ты мое задание? То-то же, мил-друг, что нет. Так что, не обессудь. Договор у нас с тобой, если помнишь, звучал просто… ты делаешь, что скажу, а я тебя не трогаю. И глаза закрываю на твои, мм-м, проказы. Гриша!
Петрович не успел ничего сделать. Гриша, невысокий худой парень, недавно массировавший плечи Уколовой, молча грыз морковку в ближнем углу. Ее он даже не выпустил. Ударил неуловимым движением, мелькнул длинный клинок, тихо-мирно висевший на боку. Петрович захрипел, схватившись за разрубленное горло, завалился на бок, булькая и стараясь зажать развалившуюся плоть пальцами.
Баба заорала, сыновья Петровича, медленно соображающие, да быстрые на подъем, дернулись вперед. Ударили «Бизоны», завоняло порохом, кровью и дерьмом. Пистолеты-пулеметы били в упор, не стесняясь. Людей Клыча в комнате уже не оказалось. Уколова сидела, не шелохнувшись, смотрела на повалившиеся кули из мяса с костями.
– Ах, ты ж черт! – Клыч поковырялся мизинцем в ухе. – Оглушили, бестолочи! Вернемся в лагерь, отправлю на кухню в наряд. Сколько раз было говорено – надевать глушители, а? Ни черта не слышу по вашей милости теперь. Ладно, эй, очистите комнату, приберите, на стол чего-то поставьте. Мне вот надо с девушкой поговорить. Ну!
С писком в комнату влетела давешняя серая мышка, дико посмотрела на еще дергающуюся хозяйку. Голова бабы, деревянно стуча по доскам, моталась туда-сюда. Ее утащили первой, в дождь и грязь. Остальных выволокли сразу за ней.
Девка летала из кухни обратно, махая веником и старательно затирая полы. Одноглазый в кожанке, прислонившись к разгоряченной печи, смотрел на нее и улыбался. Такой… доброй и многообещающей улыбкой. Глядя на него, мышка старалась еще сильнее.
– Давай-давай, сучья дочь, пошевеливайся! – Клыч усмехнулся, глядя на ее торопливый бег взад-вперед. – Мечи, как говорится, что есть из печи. Только мяса не неси, если не хочешь кончить, как твои родные. От какая молодчинка, ты посмотри… Евгения?
– Да?
– Соблаговолите ли пройти к столу? Гриша, развяжи гостью. Вот, разомните ручки, милая, и прошу-прошу, присаживайтесь. За окном, как вы явно заметили и непогода, и небольшой пожар. Посидим в тепле и уюте, поговорим?
Женя пожала плечами, соглашаясь. Села, стараясь не задеть локтем краешек стола. Как ни старалась мышка, но багрово-серый студень, висящий на скатерти, не заметила. Зато гримасу Уколовой заметил Клыч. Недовольно нахмурился, наклонился.
– А-я-я-я-й, – он недовольно покосился в сторону занавески, где уже приглушенно попискивала мышка. – Ильнар! А ну, тащи ее сюда, суку тупую!
Та вылетела из кухни пулей, чуть не упав.
– Кошмар какой, попросил по-человечески убрать. Стыдно тебе? Не? – Клыч покачал головой. – На дворе сейчас который час ночи, а? Милая, ты мешаешь мне нормально общаться. Сколько там у нас?
Из кармана жилета, зашелестев длинной цепочкой, на свет выбрались круглые часы. Судя по цвету и блеску – золото, чистое, какой-то там пробы. Мышка, забыв про страх, зачарованно уставилась на них. Уколова вздохнула.
– Нравятся? – Клыч щелкнул крышкой. – Вот же гадство, почти два часа. М-да… Иди-ка сюда.
– Не-не… – мыщка замотала головой, уставившись в пол, – не…
– Ну, не хочешь, как хочешь. Я не барин, сам подойду.
Пружинисто выскочил из-за стола, оказавшись рядом с ней. Свистнуло в воздухе, еще, еще. Мышка снова пискнула, схватившись за лицо. Через нос, от левого глаза к подбородку, вскрыв нижнюю губу, протянулся самый глубокий след, на глазах наливались кровью остальные, поменьше. Девчонка испуганно вытаращила глаза, подавив крик. Клыч схватил ее за волосы и, как котенка в наделанную кучу, ткнул лбом в скатерть, повозил. Та лишь шумно дышала, всхлипывая. Антон придирчиво осмотрел скатерть, удовлетворившись результатом. Пнул ее в лядащий зад сапогом.
– Пшла отсюда, и чтоб все готово было, если что. Ильнар!
– Да, командир! – одноглазый вытянулся.
– Не трогай ее пока. В лагерь возьмем, нам посудомойка нужна.
– Хорошо.
Он снова сел, улыбнувшись Уколовой.
– Не жалко девчонку?
Та пожала плечами.
– Нет. С чего бы?
– Действительно… – Клыч налил кипятка в кружку, добавил сладко пахнущей заварки из чуть битого чайничка, придвинул блюдце с медом. – Да ты, Евгения, угощайся. Ничего, если на «ты» перейду?
– Нет. Спасибо.
– Медок у нас недешев, но это же, сама понимаешь, трофей. Итак, Женя, моя милая собеседница, что ты делаешь так далеко от своего дома?
– Разведка. – Уколова пожала плечами. – Потихоньку пытаемся понять, что творится рядом.
– Ну да, как не подумал… – Клыч хмыкнул. – Рядом. Полтысячи километров ради данных. Что сказать, впечатляет. В одиночку?
Что было отвечать? Одна? Глупо. С кем-то? А с кем?
– Мм-м-м… – Клыч с видимым удовольствием отломил горбушку от круглого хлеба, окунул в мед и зажевал. – Фкуфно… Не отфефай, не надо.
Он доел хлеб, облизал пальцы и потянулся за чаем. Хитро покосился на вернувшуюся к еде Уколову, что-то маркитаня в уме. Покрутил пальцем перед ее носом, явно собираясь что-то сказать. И закашлялся. Глубоко и сильно, до багровой красноты на лице и выпученных глаз. Уколова встала, прямо к нему за спину, испытывая сильное желание воткнуть в затылок вот этот самый немаленький нож, что только что пластал масло. Но желание оказалось явно глупым, уйти у нее не вышло бы при любых раскладах.
Руки на его грудь, надавила и сильно дернула на себя. Клыч хакнул, выплюнув корку. Сел, сипло прогоняя воздух в легкие.
– Ну, ты, Евгения, даешь… Эй, Гриша, все нормально. Опоздал ты. А вам, телохранители, за то, что в сундуках лазали, наплевав на командира – и сортир чистить придется. Все, валите, глаза б мои на вас не смотрели.
Уколова уткнулась в свою тарелку, куда незаметно от нее уже шлепнули яичницу. Желудок бунтовал от голода, и сейчас стоило заняться именно им, и ничем другим. А дальше кривая выведет.
Клыч откинулся на стуле, покачивался, скрипя половицей. Уколова ела, стараясь на него не смотреть.
– Петрович и его семья работали на меня. – Клыч скрипнул половицей и сел ровно. – Не знаю, как ты умудрилась к ним попасть, но тебе повезло. Не думаю, что пришлось бы по душе жить у них здесь. Развлечений тут мало, думаю, что тебе не особо понравилось бы.
– Они и впрямь торговали человечиной?
– Несомненно. Народа в округе немало, в отличие от хотя бы какой-то приличной еды. Не стоит думать, Женя, что все поголовно любят кушать человечинку, нет, но отдельные экземпляры попадаются. Тем более что если завялить кусочками, то многие сразу и не отличат. Караванщики охотно покупают. Покупали. Погорел бизнес.
Клыч хохотнул. На дворе продолжало потрескивать и дымить. Женя порадовалась, что омшаник стоял далеко и огонь никак не смог бы перекинуться на дом.
– Как там у вас в Уфе?
– Так же, как и везде: выживаем, деремся, хороним, порой рожаем. То мор какой-нибудь, то мутанты новые гоном идут, то люди хотят неожиданно награбить награбленное.
– О как. И как поступаете с последними?
– Ну… – Женя глотнула остывшего настоя. – Раньше вешали. Публично. Сейчас в основном – работы. Чтобы трудом исправляли ошибки, перед лицом партии и народа республики доказывая свою сознательность.
– У вас там коммунизм, что ли? – Клыч удивленно покачал головой. – Ишь как.
– А у вас?
– Тут каждой твари по паре. – Клыч хмыкнул, нехорошо дернув щекой. – И коммуняки были, и кого только не было. Еще пять лет назад я сам, Женечка, можете ли себе представить, носился по округе на бронетачанках да под черным знаменем. Анархия – мать порядка, хаос порядка отец, вперед черти, рая нет, я батька Сатана.
Уколова нахмурилась, глядя на его совершенно серьезное лицо, хмыкнула и засмеялась. Более дурной глупости ей слышать не приходилось. Клыч кривил губы и улыбался вместе с ней. Она хохотала, ощущая дикое напряжение, становящееся все сильнее, но не могла остановиться.
– Да, понимаю, смешно. – Клыч подмигнул ей. – Многие смеялись, было дело поначалу.
– Потом перестали?
– Конечно. Попробуй-ка, посмейся, если голову на кол насадили. Жутко неудобно, предполагаю.
Женя осеклась.
– Ну да.
Скрипнула дверь, пропуская еще одного члена отряда Клыча. Уколова покосилась на него и вздрогнула.
Живоглот, скорее всего застреленный тем самым дуплетом, казался страшным. Собака, остановившаяся рядом с Клычом, страшной не казалась. Она ею просто-напросто была.
Не очень высокая, широкая и крепкая, в густой шубе из свалявшихся серых волос. Голова, огромная, с криво торчащими клыками и слишком большими глазами. Местами виднелась темная кожа, с вздувавшимися под нею мощными мускулами. Села рядом с Антоном, высунув сизый язык и буравя Уколову глубоким янтарем своих глаз-плошек. Потянула воздух носом, оскалилась и дернулась в ее сторону.
Уколова напряглась, видя желтоватые клыки в очень опасной близости от себя.
– Сидеть! – голос Клыча резко изменился.
В комнате, явно ожидая приказа, появились оба телохранителя. Судя по скрипу за спиной, там же материализовался Гриша. Кого из этих пятерых Уколова боялась больше – она затруднялась признаться сама.
– Что ты тут такое учуяла, Инесса? – Клыч встал, погладил собаку по холке. – Это, Женечка, моя боевая подруга. Рекомендую, Инесса Арманд, прямо как любовница вашего великого и бессмертного вождя. Нюх стопроцентный. И, сдается мне, что-то она учуяла интересное. Ищи, милая, ищи.
Инесса искала, тщательно обнюхивая Уколову. Женя сидела ровно, стараясь не дернуться лишний раз. Черный нос легко касался ног, коленей, ткнулся в куртку, замер. Собака повернула голову к хозяину, рыкнула. Клыч наклонился, жестом потребовав что-то. «Чем-то» оказался фонарь «жучок». Выпрямился бывший батька Сатана скоро. Поднес руку к глазам, и оскалился не хуже собственной собаки.
– Гриша!
Тот почти воткнулся в руку командира, вглядываясь. Кивнул. Клыч усмехнулся, жестко и зло. Поднес пальцы к самому носу Уколовой. Зажатые между ними, прямо перед глазами Жени оказались несколько волосков. Рыжих с серым. Саблезуба, не так давно спавшего на ее рюкзаке.
– Вот тебе и ответ, дорогая гостьюшка, как ты сюда добралась, с кем… – Клыч сел на стул, кивнув подручному. Уколова сглотнула, памятуя про скорость Гриши. – Пуля, значит, так? И его утраханный кот, верно, его шерсть?
– Кто?
Клыч мотнул в ее сторону головой. Руку, правую, ей выкрутили в мгновения ока. Прижали к столешнице, люто вывернув и заставив растопырить пальцы. Раритетный «маузер» уже оказался в руке хозяина, удерживаемый за ствол. Уколова успела только вздохнуть. Хрустнуло, по руке разлилась неудержимая боль от сломанного мизинца.
Клыч схватил ее за волосы, горячо зашептал в ухо:
– Где? Мать твою! Сраный! Пуля?!!

Postmortem (негатив ушедших дней)
Слова

Уколова покосилась на сидящего человека. Постучала пальцем по столу. Тот дернулся, затравленно покосившись на нее.
– И для чего?
Тот глотнул. Кадык, выпирающий из худой волосатой шеи, заходил взад-вперед. Человек не ответил. Сержант-дознаватель, тихо и спокойно курящий папиросу в углу, встал, нарочито шаркая, двинул к нему. Допрашиваемый трясся, косился в сторону стола справа.
Уколова выдержала паузу, дав ему возможность еще раз полюбоваться на инструментарий. Сама она им пользоваться не любила, постоянно заполняя наряд на ассистента из Третьего отдела СБ. Петр Ильич посмеивался, но подмахивал бланки не задумываясь.
Допрашиваемый задрожал сильнее, глаза бегали: взгляд то на стол, то через плечо назад. Понятное дело, впечатляли оба наблюдения. И если Михал Михалыч, сержант-дознаватель, с виду казался вылитым душкой, таким милым со своими залысинами, то его инструменты себя показывали сразу. И какая разница, что куда страшнее именно невысокий, с сухим сильным телом пожилой мужчина в кожаном фартуке? Металл всегда пугает сильнее.
Клещи с изогнутыми и прямыми щипцами. Совершенно изуверские, с острыми кромками. Ровно выложенный набор хирургических ножей, включающий большой резекционный. Иглы, шила, и прочие милые приспособления. И тут же, не чураясь такого соседства, плоскогубцы, старый шуруповерт и заляпанная въевшимся бурым киянка. Допрашиваемый побелел и дико покосился на мягко улыбающегося Михал Михалыча.
– Воронин! – Жене пришлось почти крикнуть. Зато допрашиваемый сотрудник технического сектора при администрации Новоуфимской КРБ соизволил повернуться в ее сторону. – Зачем?
– Что? – перед лицом Воронина возник выщербленный и адски ужасный канцелярский нож. Михал Михалыч ласково потрепал юношу по курчавой голове. Тот застучал зубами. – Что зачем?!!
Уколова вздохнула, покосившись на несколько листов драгоценной бумаги, покрытой не менее драгоценными чернилами для совершенно неприлично дорогого принтера. Щелкнула выключателем, шарахнув Воронина по глазам светом, и, перегнувшись к нему, заорала, схватив за ворот рубахи:
– Зачем ты, придурок, использовал дефицитнейшие чернила для печатной техники и распечатывал вместе с дружками всякую херню вроде этой, а?!!
Воронин шумно дышал, хлюпающе втягивая воздух носом. В левой ноздре, пузырясь и не желая лопаться, надувался пузырь. Уколова брезгливо отдернула руку, покосилась на странный текст…
Или не странный?
Или откровенно бредовый?
Ну, а как еще оценивать такое:

«Человеческий ум в западне —
Е…я, шмотки, еда и посуда!
Раз весь мир говорит о ху…е,
Так давайте базар
Доводить до абсурда!

Затрещали беседы по швам,
Закипают мозги уеб…в!
Мы напишем на радость Богам
Высокую песнь Интеллектуалов!

Воздух пах дождем, шашлыками, дешевой латексной любовью и армянским табаком. Немного аромата добавлял работающий где-то в стороне асфальтоукладчик. В самом деле, когда лучше всего класть асфальт, если не в дождь?
Радостно рассказывая миру о «Яге» в пакете и размахивая непочатой полоской «Контекс», прошла малолетняя лахудра с подружками.
– Время классики вышло. – Росинант плевать хотел на очередной фестиваль «Рок над… и за…» – Рокеры поют о вреде наркотиков, а пчелы ненавидят мед. Не иначе Апокалипсис? 
– Да не… – Мэд-Дог поковырялся в зубах зубилом. – Это просто модно. 
– Что именно? Орать про «мамабыменявиделасгандономистрайками»? Алкоголику участвовать в акции против наркотиков? Говорить о «скольколетможноотмечатьденьпобеды»? Носить только вещи из как бы новых коллекций псевдоитальянских бутиков? 
– И это тоже, несомненно. – Мэд-Дог проводил взглядом пьяненькую «милф», явно желающую выглядеть красивее. Вот только корректирующее белье все же надо покупать с умом и вряд ли стоило надевать его под джинсы на бедрах и топик. – Сейчас вообще многое модное абсурдно. Что поделать, такова селяви. 
Росинант почесался с помощью недавно встроенного манипулятора с французским маникюром. Посмотрел на отклеивающиеся афиши, воспользовавшись черно-белым прямоугольничком и сравнив цены. Стас Михайлов стоил в два раза дороже Джо Кокера. Мутант-иноходец вздохнул и решил сходить на «План Ломоносова». 
– Что вообще у них нового? 
– Нового?.. – Мэд-Дог покрутил головой, прищурившись из-под козырька потрепанной бейсболки «Entombed». – Ну… что-то да есть, мне кажется. Джастин Бибер вон, его вроде как модно ненавидеть в Сети. Ты его слышал по радио? 
– Неа. 
– Я тоже. А все равно модно. А, да, появились новые признаки весны. 
– Так говно и дохлятина из-под снега…». 

Уколова покачала головой. Нет, это ж надо додуматься, потратить НЗ на подобную ерунду?
– Что вы еще распечатывали, ты, и твои друзья полудурошные? Хотя нет… Сперва скажи мне, додик – зачем? Михаил Михайлович, принесите, пожалуйста, чаю нам. Воронин, хотите чая?
Тот закивал. Страх, плещущийся в глазах, не ушел. Но Уколовой этого и не было нужно.
– Вышел сержант, прекрати трястись. Разрешаю отвечать.
Воронин закивал, смотря на нее совершенно по-детски. Надо же, не так давно был отчаянный борец с режимом партии, тирании и деспотии, а сейчас вылитый нашкодивший мальчик, что порки боится больше всего на свете. Хотя, глядя на кочан капусты вместо уха и совершенно заплывший левый глаз, Уколова его понимала – боль, она такая.
– На имеющихся жестких дисках информации не так и много.
– И надо печатать все, что есть, что ли? А если там, Воронин, порнография была бы?
– Ну… это же не порнография.
– Да я вижу!!! – Уколова шандарахнула рукой по столу. – Это бред сумасшедшего!
– Это творчество! – Воронин выпрямился. Губы затряслись. – Чье-то, возможно глупое и наивное, но творчество! На том диске находилось много всего. Совершенно ненужные вещи! Вам ненужные! Потому что там не было патриотизма, не было технических условий для чего-то нужного! Владелица хранила на диске книги и стихи, и фотографии!!
– Стихи… – Уколова села назад. Посмотрела на него, худого, забитого и испуганного. – Стихи, гребаный ты мудак. Про любовь несчастную небось про драконов каких-нибудь, про что еще?
– Да даже если про любовь к драконам! – огрызнулся Воронин. – И что? Это слова тех, кто жил до Войны, их мысли, их жизнь.
– Угу. А ты не думал о том, что вместо любви им надо было про что другое думать? – Уколова покачала головой. – Про то, что вокруг творится, куда мир катится? Ты же имеешь допуск к архивам, не говоря про жесткие диски, что уцелели. Ты же видел, Коля, сколько всякой ерунды крутилось в головах наших с тобой соотечественников. И сам же потакаешь тому, чтобы оно распространялось и сейчас. Республика выживает, строит новый мир, республике нужны бойцы и рабочие! Хорошо тебе сидеть в теплой комнате, с горячей водой не раз в неделю, с порцией еды три раза в день, с выдаваемой одеждой и обувью? Хорошо?
Воронин открыл рот, закрыл. Да-да, товарищ архивариус, как быстро все доходит через лишение простейшего комфорта. Уколова, половину лета проведшая в руинах по окраинам Уфы, плевать хотела на него неудобства, свалившиеся по его же собственной глупости. Знаний захотелось дураку, хотя какие там, знания… Проку-то от очередного четверостишия о страданиях великовозрастной дуры, пусть и жившей до войны? Лучше бы та проектировщицей оказалась, и на диске хранила полностью разработанный проект отопительной промышленной системы.
А этот? Умный парень, своим интеллектом делавший больше бригады слесарей, восстанавливающих канализацию в одном из жилых районов. Сколько нужного такие ребята вытаскивают из архивов с трудом восстановленных компьютеров! И сколько гнилой ненадобности, пополам с ненужной шелухой, оседает у них же.
Уколова месяц распутывала странное дело о распространении среди населения самиздатной запрещенной литературы. Ненужной, глупой, подрывной. И зацепка в виде вот этого самого листка с чушью о восьминогом мутанте-иноходце выводила ее на какой-то след.
– Я… – Воронин сглотнул. Жалкий и понимающий собственную глупость. Когда он в последний раз работал руками? В дождь с ветром, в снег, валящий стеной или под палящим солнцем? В интернате? – Я видел в нем что-то умное. Что-то, сказанное от самого сердца, о том самом, о чем вы говорите. Вы почитайте, там же не просто слова. Там же есть и что-то другое.
– Ага, есть. Воронин?
– Да, товарищ старший лейтенант.
– Ты поверишь, если я тебе скажу, что сейчас Михал Михалыч вместо чаю сломает тебе несколько пальцев?
Он кивнул. Страх шевельнулся снова.
– Так вот… – Уколова аккуратно достала и положила перед ним лист бумаги. Открыла чернильницу и протянула ручку с пером. – Пиши. Кто, когда, где. И ничего и никого не забудь. Все ясно? Вперед и с песней.
Стал ли ломаться Воронин? Нет. И в этом Уколова не сомневалась. Это его сломала СБ в лице ее, Евгении Уколовой и сержанта Мишина. Перо скрипело, строчки росли в длину и вниз. Женя подвинула лист с напечатанными на принтере буквами:

«…– Не, не то. Как это… – Мэд-Дог достал из кармана планшет. – Щас… вот: как накачать ягодичные мышцы за неделю протирания ткани офисного кресла с помощью усилий жопой. Десять кило за пять дней с помощью пророщенного кизяка и болотной воды из дельты Амазонки. 
– Покажи мне эту глупышку. – Росинант ткнулся окуляром встроенной камеры в экран. – Дык это ж мужик у себя на стенке выложил… блжджад. 
– И не говори. – Мэд-Дог гыгыкнул и помочалил зубами кончик карандаша «Фабер-Кастелл». Хотелось курить. – Вот, сам видел, признак весны. Лето ж скоро, кому хочется целлюлитопроизводящую фабрику на пляжике-то показывать. Щас же если купальник, так обязательно чтоб шнурок между булок, и не больше. 
– А рак кожи их уже не пугает? – мутант хмыкнул. – Карандашик-то дорогой, не жалко? 
– Было бы чего жалеть. – Мэд-Дог разгрыз грифель и харкнул щепкой в проходящего хипстера. 
Хипстер сделал вид, что дождь неожиданно стал щепкопадом, раскрыл клетчатый английский зонт и поправил очки в черной оправе. Пластмасса под «роговую» стильно и трендово гармонировала с белой ленточкой, повязанной морским недоузлом. – Одна юная и, несомненно, не острая звезда изъявила желание души устремиться к высокому. Ейный хахаль и приобрел ей разом наборы карандашей, акварели, мелков, пастели и угля с сангиной. Ладно, хоть масло с гуашью не притащил заодно. Грешно было не позаимствовать. 
– Молодец! – одобрил Росинант. – Может, хоть определится со специализацией и таки подарит миру шедевр. Хотя, дражайший товарищ, недавно наблюдал вернисаж из нескольких десятков человеческих анусов. Так что к современному искусству отношусь с подозрением. 
– М-да. Хоть чистых? И то хорошо. Говорят, где-то в Европах для детишек передачи идут, так там какашка, моча и еще какая-то хрень буржуинским киндерам про организм рассказывают. Страшно представить, что будет, когда речь зайдет о венерических заболеваниях. Или там о гельминтах, к примеру. 
– М-да… – мутант грустно вздохнул. – Мне с ними даже бороться не особо хочется. 
– Да и мне не особо. Но, дружище, надо. Понимаешь? 
– А то. 

Пора отвлечься от шлюх и козлов,
Пускай вещают с дебильных каналов.
Мы будем петь всем гадам назло
Прекрасную песнь
Интеллектуалов!

Баба-Яга против Фантомаса!
Баба-Яга против Фантомаса!
Баба-Яга против Карабаса!
Баба-Яга против Барабаса!
Баба-Яга против Космонавта!
Баба-Яга против Ломоносова!
Баба-Яга против Бабы-Яги!

«Что же творилось в ваших головах, люди?» – Уколова подожгла лист, положила в стальную пепельницу. Махнула встрепенувшемуся сержанту. Оригинал, на самом деле распечатанный на принтере и с отпечатками Воронина, давно лежал в деле. А вот его копию, сделанную на единственном аппарате «Xerox» СБ, жечь было не жалко. Свое дело листок сделал. Так пусть горит.

Глава 10
Зеленый туман

Самарская обл., форт Кротовка (координаты: 53  °16  '54  ''с. ш., 51  °10  '35  ''в. д .), 2033 г. от РХ  

– Пригнись! – рявкнул Морхольд, отплевываясь от очередной порции воды, прилетевшей с хлещущих веток. – Пригнись, твою мать!
– Куда еще?! – Даша вжалась в люльку мотоцикла, исполнявшего джигу по раскисшей земле. – А?!
– Да твою ж за… и …! Хоть в пол воткнись, дура! – он вывернул руль – Пока до дороги не доедем, не маячь!
«Урал» заревел, скакнул вперед и, проделав хитрую петлю, смог подняться вверх, разом подпрыгнув и приземлившись уже на остатки асфальта. У них получилось уйти. Пока, во всяком случае.

– Они здесь, – шепнула Дарья. – Они знают, где я.
Морхольд оскалился, вытащил откуда-то из рукава нож. Когда один из вагонов в голове состава загудел от попадания и чуть позже что-то очень громко рявкнуло, Даша перепугалась не на шутку. Но от его взгляда, совершенно спокойного и ровного, испугалась больше.
Нож, матовый, без бликов, свистнул в воздухе. Давешний громила, обещавший разобраться с Морхольдом на конечной, коротко хрипнул, падая. Товарищу с реденькими усиками нож вошел под нижнюю челюсть, одним неуловимым ударом. Третьему Морхольд просто сломал нос. Вбив его ударом ноги внутрь черепа. Вокруг гомонили, орали, и внимания на них практически не обращали. Кроме железнодорожников. АК бахнул несколько раз, и те тоже успокоились. Правда, что греха таить, теперь Морхольд привлек внимание пассажиров.
– Ну-ка, отстегните мне борт, землячки… – он нисколько не смутился проявленному его персоне вниманию. Только мотнул АК, пнув двух мужиков в сторону указанного борта. И сдернул брезент с груза погибшей троицы. Дедок, придя в себя, удивленно присвистнул.
– Не-не, старый, тебе с нами не по пути. – Морхольд рывком поставил на заднее сиденье трехколесного мотоцикла свою сумищу. – Отошли все назад. Видите, по нам не стреляют, мало ли, выжить кто сможет… Назад, мать вашу, ну?!!
Пассажиры отошли… вернее, отползли. Снаряды летели к составу, пусть пока и превращая в дуршлаг броневагоны. К платформам бежали вооруженные люди.
– В люльку! – Морхольд завел мотоцикл, чихнувший и взревевший. – Каску с головы не снимать! Быстро!
Дарья прыгнула в люльку, вцепилась в приваренную скобу. Двигатель еще раз чихнул, и «Урал» дернулся вперед, плавно скатившись по опущенному борту. Тряхнуло, что-то захрустело под колесом, повело в сторону. Морхольд вывернул руль вбок, навалился всем телом. «Урал» послушался, рыкнул и пошел, пошел, покатился вперед, в темноту.
Над головой Даши свистнуло, Морхольд выстрелил веером, трассеры разлетелись во все стороны. Сзади все так же грохотало, орали десятки глоток, порой перекрикивая даже канонаду. Морхольд гнал машину вперед.
– Есть кто сзади? – он обернулся к ней. – Посмотри.
Даша обернулась. Там, у станции, сверкало, горело и грохотало. А еще, отделившись от понемногу удалявшейся бойни, за ними неслись две светлых точки.
– Да! Кто-то догоняет!
– Ай, хреново-то как! – Морхольд крутанул газ, заставляя «Урал» ехать быстрее.
Уже не таясь, он включил свет. Выругался. И попробовал включить еще раз. Не получилось. Впереди расстилалась густая чернильная темнота. Тучи явно не собирались расходиться, как, впрочем, все последние недели. Морхольд оглянулся через плечо, наплевав на опасность. Два фонаря плясали позади, стараясь добраться до беглецов.
– Хоть заклинание читай… – Морхольд сплюнул. – Как там его… люмус?!!
Даша посмотрела на него, не слыша, но понимая, что что-то идет не так, как нужно. Морхольд еще раз сплюнул, чуть не прикусив язык из-за подпрыгнувшего на какой-то кочке колеса, и ударил по выключателю. Жикнуло, хрустнуло, и перед несущимся «Уралом» возник желтый конус, осветивший десяток метров грязи и жухлой травы.
– Да я прям Гарри Поттер какой-то! – радостно заорал Морхольд и добавил газу.
Сзади загрохотали очереди. Ударило по люльке, сбоку, потом еще раз.
– Пригнись! – рявкнул Морхольд, отплевываясь от очередной порции воды, прилетевшей с хлещущих веток. – Пригнись, твою мать!
– Куда еще?! – Даша вжалась в люльку мотоцикла, исполнявшего джигу по раскисшей земле. – А?!
– Да твою ж за … и …! Хоть в пол воткнись, дура! – он вывернул руль. – Пока до дороги не доедем, не маячь!
«Урал» заревел, скакнул вперед и, проделав хитрую петлю, смог подняться вверх, разом подпрыгнув и приземлившись уже на остатки асфальта. У них получилось.
Морхольд оскалил зубы, прижимаясь к рулю, еще раз оглянулся. Фары преследователей мелькали не так уж и далеко. Связываться с ними не хотелось, и останавливаться очень опасно. Мало ли кто такой решительный решил взять в оборот целый форт Кинеля? И не просто решил, а взял штурмом, да еще и пригнав артиллерию.
Морхольд гнал рычащую старую машину вперед, стараясь понять хотя бы немного из произошедшего. Девушка, сидя в люльке, не высовывалась. Он даже начал переживать за ее жизнь или целостность организма, но тут Даша завертела головой, повернулась к нему. Он кивнул, понимая, что та хочет показать. Да, на месте погони сам бы поступил так же.
Преследователи разделились. Одна фара уже мелькала позади, выбравшись на асфальт. Вторая машина, судя по звуку, продолжила штурмовать грязь по низу. «А раз так, – подумалось Морхольду, – то у них что-то серьезное и внедорожное. И что делать? Правильно, выход-то только один: гнать по шоссе на максимуме, надеясь на отсутствие глубоких ям, и добраться до нужного поворота целыми. А там… а там посмотрим».
«Урал» трясло и бросало из стороны в сторону. Насколько хватит ресурса восстановленного мотоцикла? Морхольду жуть как хотелось, чтобы подольше. Стрелять прекратили. И вот же какая штука… это одновременно и хорошо, и плохо.
Хорошо, потому что не схлопочешь пулю в спину или затылок.
Плохо, потому что преследователи могут и на самом деле знать про Дарью.
А если так…
Если так, то Морхольд не знал выхода из ситуации. Потому что перспектива воевать с противником, уничтожившим форт и поезд, пугала. Один против скольких? Да черт их знает. И так понятно, что его запросто превратят в сталкера по-буденновски, мелко рубленного, и хрен он им помешает. А потом возьмут да бросят подыхать где-то тут, в родной грязи. Нет, он предпочел бы другой вариант.
В луче света возникла испуганно метнувшаяся в сторону лиса. Морхольд усмехнулся собственной мысли про себя, здорово напоминавшего сейчас зверька, и притопил. Пока мотоцикл едет, стоит гнать. До хитрого поворота осталось не так и много, и вряд ли преследователи про него знали. А раз так, то время у них с Дарьей появится. И война, как говорится, план покажет.
Двигатель рыкнул сильнее, подчиняясь ездоку. «Урал», забыв о возрасте, ходко несся вперед. Морхольд оглянулся, когда мелькнуло старое, приметное дерево. Сколько лет оно стояло здесь? Да сколько он себя помнил. Что следовало помнить, когда оно оставалось по правую руку? Правильно! Что дальше начинается топь.
Когда-то, очень и очень давно, когда маленького Морхольда никто так и не подумал бы назвать, потому что глупо, никакой топи не было и в помине. Было озеро (скорее все-таки пруд, хотя и не маленький). Прошло всего ничего, каких-то двадцать лет, и вот, нате, получите – вдоль обрезанной временем, ветром, дождем и снегом полоски асфальта, протянулась самая настоящая болотина. Со всеми вытекающими последствиями. Некоторые из них, как ни странно, всегда оказывались очень неприятными.
Морхольд осклабился, пригнувшись к рулю. Сзади, уже не далеко, грохотал первый преследователь. Второй, завывая двигателем, все несся по обочине. Сталкер очень сильно надеялся, что это ненадолго: вряд ли топь подведет, хотя, конечно, и не оставит второго у себя насовсем. Так и вышло.
С обочины скоро взревел мотор, разом затихнув. Что произошло Морхольд, вполне мог себе представить: влетели, на скорости, в совершенно незаметную грязищу, покрытую обычной травкой. Влипли, попробовали выбраться и завязли колесами. И, скорее всего, сейчас, матерясь и оглядываясь, выталкивают свой самокат.
Первый не отставал. Но и поворот становился ближе.
– Открой сумку! – заорал Морхольд, повернувшись к Дарье. – Быстрее! Достань пулемет!
Даша щелкнула зубами, подброшенная на кочке, и попробовала расстегнуть молнию. Та не подавалась, застряв где-то посередине.
– Да твою ж за ногу… – Морхольд оглянулся. Преследователь остановился. Яркая точка погасла, двигатель, так хорошо слышимый еще недавно, притих.
– Херово… Открыла?
Даша закивала, доставая пулемет. Сидя в люльке получалось не особо хорошо.
Морхольд рывком вывел мотоцикл к ближайшему укрытию, поросшей высоким камышом остановке. Заглушил двигатель, мягко спрыгнул с мотоцикла и взял у Дарьи пулемет, матово блеснувший «Печенег». Фара погасла.
– Тсс-с-с… – Морхольд приложил палец к губам и немного отошел.
Даша замерла. Вслушалась в темноту и пустоту, постаралась раствориться в ней, еле слышно гудящей остывающим двигателем.
Тишина лишь казалась такой. Даша зябко потерла плечи, набросив капюшон, несколько раз сбившийся во время побега. Куртка отсырела, брюки отсырели, перчатки стали практически полностью мокрыми. Но хотя бы дождь на какое-то время прекратился. Она посмотрела назад, стараясь разглядеть Морхольда, и оторопела. Тот пропал. Полностью, совершенно и окончательно.
Даша икнула, вцепившись руками в выданный пистолет. Торопливо расстегнула ремень, потянула оружие на себя. Пистолет застрял. Где-то недалеко, явственно и громко, что-то хрустнуло. Даша вздрогнула и выскочила из люльки. Пистолет, чем-то зацепившийся во время сидения, вывалился. Подхватила она его возле самой земли. Так и замерла, глядя назад, туда, где на самом горизонте до сих пор полыхало зарево. Прищурилась и постаралась вжаться в землю – к застывшему «Уралу» кто-то шел. Или что-то.
Темный силуэт, тяжело пыхтя и переваливаясь, двигался мелкими шажками, замирая и тыкаясь головой вниз. Ворчал что-то, бухтел себе под нос и потихоньку, незаметно, становился все ближе.
Первый опыт боевого взвода у Дарьи получился. Пистолет, смазанный и ухоженный, практически не издал ни звука. Но ворчащая особь, бредущая по следу мотоцикла, среагировала сразу. Прыгнула с места, неожиданно сильно и быстро для такой массы, ушла куда-то под обочину.
Даша дернулась назад, вскидывая оружие, заводила стволом перед собой. Когда на плечо легла рука Морхольда, она чуть не заорала. И заорала бы, только вторая рука зажала ей рот.
– Тихо, – шепнул сталкер. – Ничего он тебе не сделает. Это топотун, он добрый и пугливый. Хотя и любопытный.
– Кто? – Даша шмыгнула носом, чуть не разревевшись от испуга.
– Топотун. Скорее всего, суслик какой-то раньше был. Их тут много, шатаются себе, едят все подряд, но не охотятся, трусят. Что-то не видно наших дружков, плохо это.
– А зачем мы остановились?
Хрустнуло сбоку и сзади. Даша полетела вперед, сбитая толчком Морхольда. Сам он, развернувшись назад, успел поднять пулемет. Суслик, или кто там еще, видимо, оголодал, но напасть решился странно: захрюкал и, потешно подпрыгивая, двинулся к ним боком.
Морхольд покачал головой и достал свой тесак. Шагнул к зверю, угрожающе заворчавшему и, неуловимым движением, махнул мачете. Зверь потешно пискнул и ринулся в заросли низкого кустарника.
– От дурень… – Морхольд усмехнулся, если судить по голосу. – Что ты там спросила?
– Зачем остановились?
– Двигатель перегревается. Сейчас поедем. Заодно и проверял – что там наши преследователи. Пока не слышно…
Там, откуда они приехали, зарычало. К первому рыку тут же добавился второй. Морхольд выматерился и всучил «Печенег» Даше.
– Не вырони. Деру, милая моя, деру.
«Урал», на взгляд Даши совершенно не остывший, дернулся и загрохотал. Позади выросли две яркие точки, начав неумолимо приближаться. Двигатель мотоцикла, явно не отдохнув, работал неровно, глушитель ревел, теперь уже совершенно не пропуская никаких звуков.
– Надевай противогаз! – прокричал Морхольд. – Живо!
Сам он как-то незаметно уже натянул его на голову, пока не надевая маску. Дождался Дарью, и опустил ее на лицо. Мотоцикл тронулся, рванув с места все тем же бешеным козлом, подрагивая и кряхтя. Свет позади приближался.
Даша сидела в люльке, удерживая неудобный пулемет, и старалась не оглядываться. Там, на станции, неприятное чувство, когда чья-то липкая рука забралась к ней в голову, переросло в страх. В ощущение надвигающегося конца, которого, как ни старайся, не избежать. Минуту назад, когда странный и глупый зверь напугал ее, такого чувства она не ощущала.
Да, испугалась, да, взмокла от страха, но не так, как сейчас. Ничего, похожего на наглое прикосновение к ее мыслям, не было, зато вернулась неотвратимость.
А Морхольд, тем временем, совершенно не спешил разгонять «Урал» – даже едучи в первый раз, да еще так, Даша поняла это. Да, они ехали очень быстро, но не так, как недавно. Почему?
Мысли в ее голове мелькали одна за другой. Может сталкер просто-напросто решил остановиться и поторговаться за собственную жизнь? Возможно? Да, если понимает, что преследователи не стреляют только из боязни попасть в нее. И что тогда?
Ответа не было. Мотоцикл пер вперед, пару раз даже притормозив и объехав выбоины. Морхольд рулил, Даша думала, сзади приближались. Самой глупой мыслью, мелькнувшей в ее голове, оказалась мысль о противогазе.
Мелькнул покосившийся указатель, в свете она успела прочитать еле заметное «Мух…во», и они въехали в густой, похожий на сметану, туман. Правда, как ей показалось, сметана отсвечивала зеленым. Морхольд обернулся к ней и что-то прогудел через фильтр. Она не поняла, тогда сталкер отпустил руль и несколько раз сжал кулак, ткнув пальцем в приваренные ручки. Даша торопливо кивнула и вцепилась в них что было сил. И правильно сделала.
Зелень, густая и беспросветная, закончилась скоро. Когда туман остался позади, Морхольд рванул руль вбок, практически развернув «Урал» на одном колесе. Выпрыгнул, выхватив у нее пулемет и прицелившись в туман. Махнул ей, приказывая вылезать, что она и сделала. Морхольд отпихнул ее к обочине, заставив пригнуться. Даша села и обернулась, всматриваясь в туман. Мысли, только-только скакавшие галопом, успокоились.
Странно, но преследователи, висевшие на хвосте, пока не появились. Размытые пятна остановились далеко позади, виляя во все стороны. Туман начал редеть, но силуэты преследователей так и не стало видно. Загрохотал «Печенег», выплевывая очереди с трассирующими патронами. Одна фара вспыхнула, потухла. Вторая, перестав дергаться, замерла на месте. Морхольд добавил еще пару коротких очередей и замер, стащив противогаз. Даша сделала то же самое, прислушиваясь и вытирая мокрое лицо.
На чем за ними гнались, она не знала, но двигатель одной из машин работал не в пример лучше «ураловского». Даже сейчас, наверняка поврежденный пулями, он колотил ровно, лишь порой захлебываясь. Морхольд, прижавшись к земле, водил стволом пулемета.
– Эй, как тебя зовут? – проорал кто-то из-за начавшей таять зеленоватой завесы.
– Надо же… – удивился Морхольд. Выстрелил на звук, не забыв поинтересоваться: – А тебе какая хрен разница-то?
Ответили почти сразу:
– Мне надо знать, кого предстоит убить.
Морхольд прислушался. Еще раз выстрелил на звук, на этот раз на тот, что не расслышал сразу, упустив главное: легчайший шелест шин. Кричавший из-за тумана сделал главное – отвлек внимание, откатывая свой транспорт назад.
– Не попал, – гулко и басовито рассмеялся тот, из-за тумана, – мазила.
Морхольд прижал Дашу к земле, всматриваясь во вновь загустевший туман.
– Некрасиво не представляться, говоря про такие серьезные вещи! – крикнул в медленно вращающуюся зелень. – Не находишь?
– Перчатку, может, еще бросишь, не? – издевательски поинтересовался владелец баса. – Хотя ты прав.
– И то хорошо. – Морхольд пожалел об отсутствующем ПНВ. – Ты чего не сдристнешь-то никак?
– Поговорить хочется. Давно так интересно не проводил время. А, да, рация у меня не работает почему-то. Так что помощь не позову, не бойся. И к тебе не полезу, потому что зацепил ты меня. Потом убью.
– У меня просто пупырышные мурашки во всех срамных местах… – Морхольд попробовал прицелиться по голосу. Не выходило, бас резонировал, прыгал с места на место. Соваться за туман казалось опасным. – Как тебя кличут, болезный?
– Я твой скальп в коллекцию добавлю, – поделился прячущийся за туманом. – На одно из почетных мест. Шатуном меня кличут. Слыхал?
– Нет, а должен был?
– Резонно… – согласился назвавшийся Шатуном. – Можем проще поступить, кстати, мучиться не придется.
– Так поступай, чего терпеть-то? – удивился Морхольд. – Всегда поражался подобным качествам в людях.
– Шутник… Часто обещали на ремни порезать?
– Бывало, – согласился сталкер. – Ты тоже любишь подобное половое извращение?
– Не могу себе отказать в такой мелочи. Только тебе явно нужно будет усложнить процесс, воспользовавшись клещами. Они, понимае…
– Слышь, балабол… – Морхольд устало откинулся на люльку. – Ты по делу-то скажешь чего? Какие есть ваши предложения?
Даша сглотнула, покосившись на него и слегка приподнявшись. Церемониться Морхорльд не стал, надавив на каску каблуком и воткнув ее лицом прямо в грязь.
– Девка с тобой? – голос Шатуна стал еще немного дальше.
Морхольд посмотрел на белеющее в темноте лицо Даши и не ответил. Все-таки все выходило именно так, как и думалось этой малахольной. Вся эта пляска с конями и саблями оказалась закрученной лишь ради странноватой, хотя и обладающей непонятным даром, юной Дарьи.
– Значит, с тобой. – Голос у Шатуна изменился. Злое ехидство прошло, уступив место сосредоточенности.
Морхольд сплюнул.
– Так как тебя зовут? – Шатун явно удалялся.
– Джон Рэмбо, как же еще… – сталкер не спешил вставать, хотя ногу с головы Дарьи снял. – Давай, до свидания!
– Свидимся.
Двигатель рыкнул и, заворчав, начал пропадать. Морхольд покосился на Дашу.
– Снимай противогаз. Туман дальше пока не пойдет.
Она села, со скрипом стянула резиновую маску.
– Точно не пойдет?
– Точно-точно. Аномалия, что ты хочешь. Здесь такого добра хватает. Ладно, надо еще немного пройти, машину докатить и отдохнуть. До рассвета здесь часов шесть, не меньше, темновато будет.
Он встал, отряхивая грязь с одежды. Помог Дарье свернуть противогаз и убрать в сумку. Каску снова нахлобучил ей на голову.
– Никуда не ходи, да и вообще, барышня, садитесь в седло. Катить нашего механического Росинанта все же глупо и губительно. А так мы с вами просто домчим до нужного укромного местечка. А я сейчас вернусь.
– Зачем? Куда?
Он не ответил, снова нацепив маску и нырнув в туман.
Даша вздохнула и забралась в люльку. Мотоцикл хрустнул, но просел еле-еле. В этот раз Морхольд, конечно, пропал, но она не переживала, ей даже стало чуть стыдно за дурные мысли о нем. Она оглянулась, пользуясь лунным светом, пробившимся сквозь плотную черноту туч, хотя рассмотреть вышло немногое.
Высоченные темные и широкие силуэты, больше всего смахивающие на бочки. Только бочки почему-то с многоэтажный дом высотой. Разбитый перекресток с дорогами прямо и налево. Рыжие всполохи от огромного факела впереди. И завалившаяся на бок фура, на которой сбоку еле различимо виднелись две цифры, две пятерки.
Даша встала, прошла вперед, пытаясь рассмотреть больше. Сзади звякнуло. И кашлянуло. Она обернулась, вполне понимая, кого увидит и что услышит.
Морхольд задумчиво посмотрел на нее.
– Меня в тебе поражает много вещей, Дарья. Например, то, что ты дожила до своих лет, со всей твоею малахольностью, в первую очередь. Но и кроме этого хватает в тебе всякого разного, способного удивить любого человека. О чем мы с тобой говорили в самом начале пути?
– Я слушаюсь и делаю что сказано.
– Сказал сидеть здесь?
– Да.
– И?
– Поняла. – Даша пожала плечами. – Извини.
– Умница, деточка. – Морхольд повесил «Печенега» Даше на шею, и, всучив чуть полегчавшую сумку, сел в седло. «Урал» скрипнул, трагично и пугающе, но не развалился. И даже завелся, сердито зафырчав двигателем и плюя глушителем. – На вот, бонус за хорошее поведение. И не дергайся зря. Не брошу я тебя.
Даша вытащила прямоугольник, обернутый в серебристую фольгу.
– Что это?
– Шоколад.
– Спасибо.
Она замолчала. Морхольд, тоже не горя желанием разговаривать, тронул мотоцикл с места.
Двигатель «Урала» трещал еле слышно. Странно, но измотанная машина, воскрешенная руками погибших хозяев, работала прекрасно. Даша смотрела по сторонам, стараясь понять – куда же они едут?
Чуть подбрасывало на неровных остатках асфальта. Перед глазами стояла Кротовка и пассажиры платформы. Трое мужиков, обменявших мотоцикл на свои жизни. Морхольд, упорно прущий своим путем ради нужной информации. Погибшие в вагонах. Погибшие у Тургеневки. Погибшие в зеленом тумане. Погибшие…
Ее дорога к странноватой надежде превращалась в кровавый путь. Путь, прокладываемый сталью, свинцом и порохом. И многими смертями.
Даша откусывала безумно вкусное лакомство, жесткое, твердое до состояния камня, понемногу рассасывала. Шоколад оказался приятным и никаким. Вместо его безумной сладости, оставшейся где-то в прошлом, на губах и деснах язык ощущал только металлическую соль крови.
Под тихо тлеющими покрышками мотоцикла хрустели истлевшие в пламени ветки. Черные и ослепительно белые, закопченные и покрытые льдисто поблескивающей коркой инея, отмытые и высушенные до сахарной чистоты ветром и дождями. Прямые и кривые, толстые, тонкие, маленькие и большие. Лежавшие вперемежку со звонко лопающимися кругляшами, каждый из которых с одной стороны имел четыре дырки – две побольше, две поменьше.
Морхольд, вытянув вниз длинную лапищу, покрытую шерстью, подхватил череп, бросил в разлетевшиеся веером стеклянных брызг сосуды по пути. Стекло резало воздух, секло резину замызганного кровью ОЗК, чиркало по лицу и норовило ужалить глаза. На шипящий и исходящий едким потом асфальт, медленно и плавно падали заспиртованные гомункулы черного цвета. Злобно шипели и скрывались в длинных, лениво шевелящихся тенях по краям дороги.
– Это боулинг, детка! – Морхольд облизал верхнюю губу длинным алым языком, покрытым липкой слюной. – Каждый шар за жизнь, по одной на каждый бросок, мать его!
Следующий шар взмыл над его ладонью, закрутился в огненном вихре, блеснув огнем из глаз и, оставляя дымный след, улетел вперед, к рвущимся вверх тугим спелым колосьям.
– Все сгорит, и мы сгорим! – Морхольд подмигнул ей плачущим кровью потухшим глазом, медленно распадаясь на верещавших и разбегающихся крыс.
– Смерть! – пропищала крыса, ставшая лицом.
– Я найду тебя! – провыл серый волк, стлавшийся над стальной травой.
– Ты наша! – просипели три головы умирающего дракона.
Сильное тело взорвалось изнутри, выпустив железную женщину с медовыми волосами. Ледяные глаза уставились на девушку, холодные губы дрогнули…
– Эй, ты чего?! – Морхольд тряс ее за плечо. – Да проснись ты уже, что ли!
Даша посмотрела на него, провела рукой по щетине и даже не собиравшейся мягчеть колючей бороде.
– Шерсти нет.
– М-да… – Морхольд встал с колена. Еле заметный, стоял внутри чего-то темного и точно закрытого. – Если уж шерсть и искать, милая моя, то на ладонях. Да и то, вроде бы не так давно с женщиной был. Ох, и орала же ты…
– Сон страшный. – Даша села. Под задом нащупала плотную ткань спального мешка. – А мы где?
– Схрон тут есть. Мало кто знает про него, нам с тобой повезло, мне как-то показали.
Сбоку, в двух местах, пробивался еле заметный свет. Сталкер сел рядом, завозился, что-то расстегивая.
– Я сапоги сниму, портянки перемотать, так что не пугайся.
– Ага. Сам не испугайся только.
– Чей-то? – Морхольд зашелестел снимаемой тканью. – Вот раньше, до Войны, всяко бывало. Думаешь такой – етит твою мать, как же мы с ней чего делать будем? Придем, к ней или ко мне, а шастали-то несколько часов. Ноги ж воняют, носок вроде бы протертый был, так там палец сейчас наружу. Скажет, мол, фу-фу-фу и все такое, и прости-прощай клево проведенное время…
Даша усмехнулась:
– И?
– Ну… а потом приходишь, а у нее колготки эти сраные. И тут как уж выйдет. У всех же разное потовыделение, ну и…
– Хм…
– Да вот и сам про тоже самое. Это ведь проблема была – запах человеческого пота, говорил, не?
– Не помню. Тогда, до Войны?
– Точно. – Морхольд зашуршал, явно устраиваясь удобнее. – Одни дезодоранты против пота и шампуни против перхоти. Смертельная болезнь, отож, по имени перхоть. Тысячами мерли от нее, представляешь?
– Чума?
– Тьфу ты, поверила. Да не… тогда много всякой ерунды у людей в головах было. Сейчас бы всем таких проблем – как бумажник купить из кожи, а не из заменителя, какие цветы выбрать на день рождения, как…
– Да уж. – Даша укуталась по самые глаза. – Хотелось бы мне там пожить, хотя бы чуть-чуть…
– Ты думаешь, что раньше все было просто и хорошо? – Морхольд пошевелился, натянув одеяла на кончик нос. – Холодно, блин… Вредно в моем возрасте так вот время проводить. Дернуло же с тобой связаться, дурында малолетняя.
– Сам решил, я-то тут причем? И мой возраст? – Даша хлюпнула носом. Прицепившийся насморк неожиданно решил задать ей жару. – Вдруг я тебя вообще обманула, ты не думал о таком?
– В голову мне ты тоже обманом проникла?
– Ну…
– Ну, ну. Ладно, ты чего не спишь?
– Страшно. Да ты и не дорассказал.
– А? О чем ты, милашка?
– О жизни, о прошлой хорошей жизни.
Свет от неожиданной луны падал внутрь через щель. Даша, светлея лицом, повернулась к нему.
– Это интересно, понимаешь? Мама рассказывала многое, но все больше скучала и грустила. А с кем другим мне не хотелось говорить. Дед тот, ну, тот…
– Я понял, не дурак вроде. – Морхольд почесался. – А со мной, значит, можно пошептаться, как с подружкой?
– Хороша подруга. – Дарья усмехнулась. – Всегда о такой мечтала. Чтоб со щетиной, да с пулеметом, да еще и дымила бы как паровоз.
– Я б подымил, кстати. – Морхольд сел, закутавшись в одеяло. – Сейчас вот как туман пойдет, покурю.
– Это же нехорошо, кашляешь вон. В Кинеле с утра меня даже разбудил, думала все, помираешь, сейчас легкие выплюнешь.
Морхольд протянул руку и щелкнул девушку по лбу. Та ойкнула.
– Ты старшим-то не стремись указывать на их ошибки и слабые стороны, милая моя. Хорошо? И не обижайся. Порой легкая боль помогает усваивать материал. Ты в курсе, э?
Даша не ответила. Потерла лоб и, скорее всего, надулась.
– Ладно, ладно… – Морхольд шумно вздохнул. Извиняться не хотелось. Юная деваха сумела затащить его в такие неприятности, что ему самому казалось глупостью просить прощения за щелчок по лбу. Но… – Извини.
– Больно же, блин… Хм-хм-хм… – похныкала девушка, и добавила совершенно спокойно. – Давай, рассказывай.
– Вот чего ж тебе не спится, а?
Дарья пожала плечами.
– Адре… как правильно?
– Ну да, и как сам не подумал. Адреналин. – Морхольд встал и, морщась из-за затекших мышц, прокосолапил к щели в стене. Выглянул, прислушался.
Вокруг стояла относительная тишина. То есть, если уж честно, ее-то как раз и не наблюдалось. Или не слышалось? Отрадный, как всегда ночью до жути приветливый и радостно встречающий темноту воплями различных обладателей голодных желудков, не подкачал.
Туман уже спал, позволив поднять заслонки и пустить кислород. Здесь, в свете луны, редкой гостьи на несколько десятков километров вокруг, его было хорошо заметно. Плотный, как всегда зеленоватый, он плыл над самой землей. Напоследок набрасывал плотное густое одеяло на все, до чего дотягивался. Густая сметана стелилась и кралась, отыскивая любую лазейку, выступ или строение. Морхольд порадовался находчивости какого-то бродяги, облюбовавшего вот эту самую берлогу и установившего все необходимое. Гермодверь, плотные ставни на щелях, закрытая циркуляция воздуха. Спасибо тебе, дружище, что можно спать без противогаза.
Где-то далеко голосил какой-то зверюга. Исходя из опыта, Морхольд ставил на лысого представителя собачьего племени – этих тварей в городке хватало. Расплодившись на падали сразу после войны, поменявшись и сумев выжить, псы теснили всех остальных тварей, не говоря уж о разрозненных группах людей и мутантов рода хомо сапиенс.
Гугукали редкие и относительно мирные стаи пернатых, ночных и действительно почти не опасных. То есть тех, кто могут подумать о том, стоит ли нападать на одиноко бредущий прямоходячий бифштекс. Этих, относительно небольших и не особо схожих с крупными собратьями, тоже хватало.
В стороне разрушенных дач вопил какой-то бедняга, явно становящийся ужином. Морхольд покосился на Дарью, удивившись. Надо же, сколько там прошло с «жратвовозки»? Чуть больше суток? И где та девушка, что сидела, стуча зубами, и не верила в происходящее? Ну, надо же…
– Дарья?
– А?
– А вот скажи-ка мне, ты чего такая спокойная? Сидим с тобой вдвоем, у черта на куличках, вокруг смерть и насилие, а ты, нежданно-негаданно, вся из себя невозмутимая?
Даша пожала плечами.
– Откуда мне знать? Как-то вот так…
– Да и ладно. – Морхольд тихонько опустил ставень, сел на свое место. Достал трубку и начал ее набивать. – Прошлая жизнь? Хм, ты знаешь, Даша, она была… прекрасна.
– Хорошо сказал, все сразу понятно.
– Да? – Морхольд почмокал, раскуривая трубку. – Ну, извини. Лаконичность хороша не всегда.
– Чего?
– Тьфу ты… – он хрустко почесал шею с отросшей щетиной, – ну, как объяснить. В общем, жили на территории Лаконики люди, древние, греки. Звали их спартанцами.
– Спартаковцами, наверное. – Даша зевнула, мягко, по-кошачьи. – Ну, это, как его там. Пацаны, помню, у нас во дворе все орали: это Спарта, это Спарта. Спарта чемпион, вроде.
– М-да… – Морхольд хмыкнул. – Некоторые вещи переживают все, что угодно. Так-то, положим, ты права. В общем, милашка, говорит коротко, но емко придумали те же спартанцы.
– Хорошо… – Даша повозилась, явно устраиваясь удобнее. – Я ведь вообще ее, жизнь ту, не знала. Интересно же.
– Та жизнь, та жизнь. – Морхольд затянулся, помолчал. – Она на самом деле была прекрасной. Хотя тогда, что греха таить, многое казалось плохим, ужасающим, расстраивало. Знаешь, какие страшные проблемы волновали твоих сверстников с ровесниками, в том числе и меня?
– М?
– Страшно себе представить – айфон новый, чтобы весь такой прямо из Франции, за неделю до продаж в России. Важная же штука, как без нее? Ни тебе в зеркало себя снимать с утиной рожей, когда, ну, губы так… короче, выпячивали. Ни тебе, понимаешь, в «Инстаграм» выложить хрень, сожранную в как бы японском ресторане за некислые деньги. Рыбу сырую жрали, и платили за нее, и потом обязательно показывали всем – вот мол, смотрите, не хуже, чем у людей.
– Ну… – Даша устроилась удобнее. – А разве рыбу можно есть? Она ж радиоактивная?
– Да уж… – Морхольд усмехнулся, окутавшись дымом. – Верно. Она и тогда порой была не самой первой свежести и полезности. Но вот сейчас, слово чести, сам бы сходил в такую забегаловку и заказал бы себе роллов. Не, вот честно, и сожрал бы. Порции две.
– Я бы сейчас кусок мяса горячего поела бы. А у нас только вяленое, да и соленое чересчур.
– Хорошо, что хоть такое есть.
– Это точно. Знаешь, когда мамы не стало, мне пришлось всякой дрянью заниматься. – Даша села, уставилась в темноту. – Воровала немного, не, честно, пряталась в складах когда. Потом меня дядя Петя нашел, он с мамой дружил. Пристроил в депо, убирать, помогать. Год там проработала, всегда было что поесть. А потом, как-то так случилось, дядя Петя один раз серьезно выпил, и…
– Ты потом оказалась у Клеща?
– Да. Хотя там хотя бы кормили хорошо. Даже хлеб по субботам выдавали.
– Хлеб… Помню, в «Ашане», ну, это как рынок, только под крышей и без продавцов, хлеб покупали. Всегда горячий, только какой-то ненастоящий. В руке сжать можно было, турецкая технология, что ли. Отец говорил, что, мол, и не хлеб это, а настоящий хлеб надо покупать заводской. Сам он любил вспоминать, как еще в СССР, ну, задолго до Войны, его бабушка отправляла за хлебом. Его тогда развозили несколько раз в день, надо было идти и брать именно горячий.
Морхольд невесело улыбнулся.
– Это тут было, в этом городе. В общем, папка его брал и шел домой. А по дороге ковырял корочку и ел потихоньку. Придет, а полбулки раз, и нет, как корова языком слизала. Говорил, бабушка ругалась, вроде как вредно горячий хлеб так много есть. А как удержаться, да, Даш? Даш?
Девушка спала. Тихо и мирно посапывала, завернувшись в старенький спальный мешок. Морхольд докурил, аккуратно выбил трубку и задремал. По опущенному ставню легонько побарабанил вновь начавшийся дождь.

Утро в городе встретило их туманом, обычным, и несколькими птеродактилями, лениво перелетающими вдалеке. Морхольд огорченно посмотрел на совершенно не желающий заводиться «Урал», зло сплюнув. Идти по городу детства пешком хотелось не очень сильно. Радовало только оставшееся расстояние, все остальное казалось не самым лучшим вариантом.
Он попробовал еще раз. Внутри двигателя, хрустевшего и плевавшегося маслом, завыло, задрожало и… и он все-таки заработал.
– Поедем вон там. – Морхольд показал на темные горбы, поросшие травой и редким кустарником. Дальше виднелись первые крыши. – Нам с тобой надо срезать как можно больше и выйти к реке. Значит, нам с тобой туда. Идем очень быстро и незаметно.
– Хорошо. – Даша поправила ремни вещевого мешка. – Понятно.
Морхольд оглянулся и оскалился. На дороге, по самой линии горизонта, еле заметные, темнели несколько точек, хорошо видных отсюда, с небольшого холма.
– Каску нацепи, целее будешь.
– Опять?!!
– Каску на голову! – Морхольд цепко взялся за подбородок Дарьи, чуть сжал. – Ты сама напросилась сюда, и сказала, что будешь все выполнять, что не скажу. Так?
– Так.
– Молодец. Хочешь еще шоколадку?

Глава 11
Любовь здесь больше не живет

Самарская обл., село Подбельск (координаты: 53  °36  '14  '' с. ш., 51  °48  '20  '' в. д.), 2033 г. от РХ  

Женя закусила губу, стараясь не крикнуть, от боли и страха. Хотя этого добра за последнюю пару часов оказалось более чем достаточно. Проклятая спинка стула врезалась чуть ниже лопаток, отдаваясь в крестец. Хотя… сейчас это казалось чем-то слабеньким. Сильного ей подарили очень много.
На месте мизинца, безымянного и среднего пальцев правой руки, угнездились острые крючки и тупая пила. Поочередно, нисколько не смущаясь реакции хозяйки, то и дело спорили – кто сделает больнее. Смотреть на них Уколова не хотела, боялась, до дрожи в коленках, но не удержалась, глянула. Слезы побежали сами собой.
– Жалко себя? – Клыч свернул самокрутку, вставил в мундштук резной кости. – Правильно, жалеть себя надо. Хочешь курить?
Женя помотала головой, всхлипнув. Боль накатила сильнее, скрутив сломанные сучья пальцев огнем. Полыхало левое ухо, вернее, его остаток. Пекло в животе, после ударов подручных Клыча. Жгло в рассеченной брови. Стреляло угольями за разбитыми в кашу губами, разодранных осколками нескольких зубов. Зато пока она еще могла ходить, говорить и осталась целой левая рука, хотя бы что-то.
Клыч выпустил струйку дыма ей в лицо. Уколова сглотнула, стараясь не отворачиваться. Она не просто боялась, она боялась именно его.
Гриша, так страстно любящий морковь, ее просто бил. Сильно, жестко, не жалея и умело. Все, съеденное и выпитое за несколько минут, проведенных в качестве «гостьи», Женя выблевала после третьего удара. Голени, скорее всего, распухли и даже посинели под густой багровой коркой, оставленной окантованными металлом носками его ботинок. Но его Уколова просто боялась, Клыч же вселил в нее самый настоящий ужас.
– Надо жалеть себя, товарищ старший лейтенант… – Клыч мотнул головой. Гриша подтащил стул. – А ты вот, к примеру, совершенно не жалеешь. Стоит столько терпеть ради одного-единственного ублюдка?
Уколова молчала.
– Ты только посмотри, Гриша, прямо партизанка. Знаешь, кто такие партизаны, Евгения? Полагаю, что знаешь. Так зачем корчить из себя кого-то подобного? Молчишь…
Женя смотрела на пол. По доске, выкрашенной противной рыжеватой краской, полз жучок. Большой, черный, смешно перебирающий лапками и шевелящий длинными усами. Насекомое осторожничало, но упорно двигалась куда-то. Клыч, видно заметивший ее взгляд, наклонился.
– Надо же, как интересна человеческая психика… – он опустил мундштук, почти коснувшись жука. – Ей бы взять и сказать требуемое, а она молчит. Смотрит на насекомую и молчит. Ни словечка, только зубами поскрипывает и старается отвлечься. Э-э-э, нет, так не пойдет!!!
Погрозил ей пальцем и снова опустил руку с тлеющей самокруткой. Черный, поблескивающий панцирем усач опять повернул. Клыч проследил за попытками убежать и усмехнулся. Улыбка у него была поганой, такой, что хотелось спрятаться подальше и не высовываться.
– Ладно бы, Женечка, ты еще получила бы за свои мучения что хорошее, а то так глупо, прямо как движения этого самого жука. Ползет себе, не выбирая пути, стоит помешать, сворачивает, и тупо прет дальше. Ты со мной согласна?
– Нет. – Уколова шмыгнула носом, заткнув назад красную слизь, старательно старающуюся упасть вниз. – Не согласна.
– О как… – Клыч довольно кивнул. – Поспорим? Обожаю хороший спор с умным человеком.
– Чего бы нам и не пообщаться? – Женя кивнула. – Мы, сдается мне, именно этим и занимались не так давно.
– Ну, так-то да… – Клыч прикусил губу, глядя на нее. – Но так я не смогу, ты уж извини. Кто ж знал, что ты, Евгеша, окажешься настолько плохой девочкой?
– У-у-у… – Уколова стиснула зубы, боль в ногах стрельнула неожиданно резко. – Ты еще не знаешь, насколько.
– Надеюсь, что и не узнаю, – совершенно честно сказал Клыч. – Да, плохая. Вдобавок к тому, что глупая, как этот самый жук.
– Что ты к нему прицепился? – Уколова поморщилась, глядя на носок сапога, перекрывший усачу путь к отступлению.
– Помогаю ему развиваться. Вот, приглядись. – Клыч легонько толкнул жука, заставив опрокинуться на спинку. – Сейчас-сейчас… ага.
Насекомое, гудя и ворочаясь, пару раз растопырило надкрылья и перевернулось на лапки. Продолжило путь, двигаясь вдоль трещины в доске.
– Обратила внимание на крылья? Он может улететь, но вместо этого вполне логичного действия продолжает ползти. Глупо?
– Намекаешь на мою возможность удрать?
Клыч покосился на нее. Уколова, сама того не желая, вздрогнула. Осколки нескольких нижних зубов больно прошлись по разбитой губе. Хотелось плакать, но не стоило – уже поревела.
– Намекаю? Говорю прямо и открыто – скажи мне, где Пуля, и все прекратится до его обнаружения. А там, чем черт не шутит, вдруг надумаю тебя отпустить? На что ты мне мертвая или в качестве обозной шлюхи?
– Спасибо.
– Пока не за что. Так вот, смотри, что бывает, если упускаешь шанс.
Каблук придавил жука, не отпуская его и пока еще оставив жизнь. Насекомое зажужжало, пытаясь выбраться. Не вышло. Желтоватая масса выстрелила из-под хитина, хрустнуло.
– Хочешь также? – Клыч поднял глаза на Уколову. – А?
Женя замотала головой. Правый глаз наконец-то заплыл полностью.
– Я тоже полагал, что не хочешь. Что это? А-я-я-й, нехорошо. Хочу видеть красивые очи моей собеседницы. Гриша! Сделай ей что-нибудь с глазом.
Гриша, хрустя новой морковкой, нехотя подошел, нажал Жене на лоб, заставив поднять голову. Поцокал, явно неодобрительно.
– Вот, Антон Анатольевич, все же горячи вы… Надо же так приложиться-то было.
– Ты, Гришаня, давай мне тут не гунди, а дело делай. Тоже мне, эксперт-рецензент в нанесении телесных повреждений средней степени тяжести. Давай, работай.
Женя снова шмыгнула носом, не удержав кровавую тягучую нитку.
– Фу, бл…ь! – Гриша брезгливо вытер рукав об ее замаранную куртку. – Ненавижу баб бить. Жалко мне вас, слышь, комсомолка?
– Григорий! – прикрикнул Клыч, наливая себе чая.
Морквоед вздохнул и достал из внутреннего кармана кожанки опасную бритву.
– Не надо… – Женя шумно задышала. – Не надо, пожалуйста…
– О, уже не храбрится. – Гриша примерился, поднес бритву к ее глазу, надавил, проведя лезвием чуть вниз.
Разом стало горячо, по лицу нехотя потекла густая, успевшая свернуться, кровь. Гриша надавил на синяк, противно плюхнуло и Женя, не выдержав, провалилась в темноту.

Темнота сменила темноту, став холодной, полной мороси и тряски. Женя провела языком по сухой верхней губе. Та ныла не так сильно, как нижняя. Хотелось пить, вокруг чавкала грязь, воняло конским потом и прелью.
Трясло и слегка поскрипывало. Рука, очнувшись, немедленно заявила о себе, взорвавшись фейерверком боли разного калибра. Уколова сцепила зубы, чтобы не застонать, и завыла. Острые обломки отозвались холодным огнем, полыхнувшим перед глазами белой вспышкой.
– А, пришла в себя? – голос, принадлежащий Клычу, пришел сбоку. – Эй, Пилюлькина позовите! Ну, как самочувствие?
Она покрутила головой, всматриваясь в начавшую сереть черноту. Клыч, сидя на сивой лошади, ехал сбоку. Повозка, на хороших рессорах, катилась по пролеску.
– Эй, девушка, я с вами разговариваю! – Клыч наклонился. – А, вон и наш отрядный эскулап, доктор Пилюлькин.
Наклонился ниже и доверительно шепнул:
– Неделю назад он был Клистировым. Но тсс-с-с, обижается.
Запыхавшийся доктор, в резиновом плаще, блестящем от воды, стянул респиратор.
– Так… как рука?
Уколова поднесла к глазам плотно замотанную ладонь.
– Болит.
– Это нормально. А для чего меня звали, Антон Анатольевич?
– Как это зачем? Мне эта девушка нужна в здравом уме и трезвой памяти, мы с ней еще не закончили разговор. Кто у нас отвечает за состояние здоровья в отряде?
Врач кашлянул и опасливо покосился на Уколову.
– Идите себе. – Женя села. Солома кололась даже через плотный брезент. – Вы, Антон Анатольевич, потрясающая личность. Хотя понимаю.
– Сами так же у себя поступаете?
– Несомненно.
– И хорошо. Значит, Женя, никаких обид и претензий, раз все ясно?
– Конечно-конечно, Антон Анатольевич, что ты… – Уколова смахнула слезы. Боль накатывала все сильнее. – Глупость какая-то… я могу предложить много больше, а ты мне пальцы ломаешь из-за наемника.
– Из-за наемника? – Клыч сплюнул. – Ну-ну, Евгения, ну-ну. Что ты мне сможешь предложить, кроме его жизни? Ничего. Насрать мне на Уфу и все там происходящее. Мне нужен Пуля, все остальное неважно. Мы скоро доберемся до наших зимних квартир и там побеседуем обстоятельно. Пилюлькин, на базе приведешь девушку в порядок за сутки, понял?
– Да, Антон Анатольевич.
– Все, иди. А мы, Женечка, побеседуем, дорога, времени много.
– Что-то мне не очень хочется беседовать. – Уколова старалась не смотреть на него. Страх, липкий и холодный, вертелся внизу живота. Накатывало странное оцепенение, хотя разум подсказывал совершенно другое.
– Но деваться-то некуда. А там, на базе, у тебя все равно появится желание рассказать мне все, что знаешь. Я, понимаешь ли, стараюсь всегда добиваться необходимого мне. Если же выпадает случай побаловать себя насилием над физиологией того, либо иного индивидуума… так только рад, если честно. Что поделать, Женечка, есть грех за душой, люблю наблюдать за корчами человеческими, за реакцией организма на раздражители разного рода. Хотя сдается мне, что и у вас в Уфе хватает таких любителей. Не?
Уколова промолчала. Что скажешь, когда прав он, хочется ли ей признаваться в этом или нет. Природа людская, ничего не поделаешь: на каждые сто человек, по личным наблюдениям Уколовой, приходится один любитель повоевать. На каждую тысячу – один палач по призванию.
– Как-то, знаешь, пришлось мне искать как раз твоего дружка, о котором тебе пока говорить не хочется. А, да, зачем он мне? Все просто… – Клыч наклонился к ней. – Он убил любовь всей моей жизни – мою сестру-близнеца.
Уколова продолжала смотреть вперед. Парок от дыхания Клыча, практически уткнувшегося в ее ухо, холодил кожу. Хотелось накинуть что-то теплое, спрятаться от сырости, заползающей в одежду. Отряд Клыча, без лишнего шума, шел куда-то вперед. На базу.
Сестра? Любовь? Ей было не все равно. Понятно, что теперь стоит начать говорить, ведь если Азамат имеет какое-то отношение к Клычу, то ей не просто несдобровать, нет. Молчание обернулось жуткой болью, не говоря об искалеченной руке. Уколова вполне понимала, что лучшим вариантом развития событий является быстрая смерть, не более. С какой стати ждать чего-то хорошего?
Начать говорить хотелось прямо сейчас. Места, пароли, явки, даже то, что она не знала. Страх, ворочавшийся внутри, становился все сильнее. Кто ей этот утраханный Абдульманов, на кой хрен ей надо было молчать перед этим, страдать, ожидая еще худшее? Тоже… партизанка хренова, Зоя Космодемьянская.
– Он тебе кто? – Клыч снова не казался угрожающим, но она же успела убедиться в его превосходстве подавления, движения и ударов. – Чего ты молчишь?
Что ответить? Почему она молчала?
– Ба-а-а, неужто вмещался пузан-голышок Купидон, попав в твое, Женечка, сердце, своей стрелой? – Клыч хохотнул. – Надо было с Гришей сразу забиться, на пяток золота. Слышь, Григорий?!
– Слышу, Антон Анатольевич. – Гриша оказался сзади.
– Ну, и славно. Люблю любовные истории. Они всегда так неожиданно разрешаются.
– У тебя тоже неожиданно разрешилась? – Женя неосознанно качнулась в сторону, вжав голову в плечи.
– И у меня тоже, а как же… Ты не бойся, что тебя сейчас плетью бить? Заорешь еще, зверье набежит. Этого ублюдка я найду в любом случае, а ты, сдается мне, в этом поможешь. Себя же надо любить, Евгения, а не терпеть ради кого-то там. Романтика, что и говорить, Пуля, весь из себя такой… мужественный, надежный, спокойный. Ты, позволь поинтересоваться, с мужиками-то спала вообще, комсомолка?
– Я член партии, а не комсомолка.
– Эх, бабы-бабы, член партии она, фу-ты, ну-ты. Холодная голова и горячее сердце, тоже мне, чекистка. – Клыч ткнул ее пальцем в ухо, то самое. Боль прошила голову насквозь, выстрелив электрическим разрядом. Женя затряслась, но сдержалась, не закричала. – Все в нашем мире происходит не так, как надо, всего лишь по нескольким причинам. Тебе, милая моя, член надо в руках держать, и головой своей умной пользоваться по назначению, а не слоняться черт пойми где, с всякими подозрительными личностями – глядишь, и проблем бы себе не нажила, веди ты правильную жизнь.
– Ну, да. Сестра, полагаю, любила шить или вязать? За что ее Пуля-то кокнул, за запах плохо сваренного борща?
– Дура. – Клыч сплюнул, чернея тонким силуэтом на все более сереющем небе. – Даже и не подумаю тебя пристрелить – ишь, чего надумала, подохнуть быстро и без боли. Нет, дорогуша, так не бывает. Мне, понимаешь ли, хочется, чтобы ты помучилась. Люблю храбрых людей, тех, кто перед совершенно определенной лютой участью продолжают хорохориться, хотя, Женя… тут есть одна тонкость. Проверить, храбрая ты, или я ошибаюсь, получится лишь по приезде.
Женя съежилась на своем брезенте. Сдай она Пулю, или, наоборот, продолжай молчать – результат окажется одинаковым. Для нее-то уж точно.
– Дело в том, Евгения, что ты своими словами меня оскорбила. Сестра моя, Анечка, любовью к ближнему и высокими моральными принципами не страдала. И убил ее наш с тобой общий знакомый во время карательной акции над одной тварью, испортившей моей сестре кожу. Говорили мне, что перегнула она палку, убив ее. Гриша, ты не помнишь? Нет? Да и ладно. Вышло так, как вышло, и сестренка, ненаглядная моя красота, погибла от количества боли, несовместимого с нормальным функционированием организма. А месть, сама понимаешь, дело святое. Кровь за кровь, так вроде бы где-то сказано. Не помнишь, где?
– Нет.
– Даже жаль. Но ты, Женечка, не переживай. Впереди тебя ждет много интересного, из того разряда, что и врагу не пожелаешь. Ты мне так и не ответила, спала или нет с мужиками. Зато, поверь, если мне придет в голову оказать тебе милость и оставить в живых, то сношаться тебе придется исключительно противоестественным способом, и никак иначе, так как кунку твою ожидает кочерга. Раскаленная, само собой, для дезинфекции. Понимаешь?
– Ты на всю голову больной ублюдок. – Женя уставилась прямо перед собой. Голос все-таки дрожал. – Ты…
– Да иди ты в жопу со своими нотациями. – Клыч сплюнул. – Тоже мне, фамм фаталь. Сидела бы себе в своей Уфе, так нет, потянуло на приключения. Вот и разгребай теперь, как сможешь.
Копытам лошадей явно полагалось стучать, вместо этого чавкало месимым суглинком. Женя дрожала все сильнее, сырость превратилась в холод. Через серость сумерек чернели частые хиленькие деревья. Ночь отступала, накатывалось ленивое осеннее утро. Получится ли дожить до вечера? Женя не знала.
Отряд Клыча насчитывал человек двадцать-тридцать. Три повозки, остальные на конях. Пешком никто не шел. Учитывая, сколько съедает за сутки лошадь, Клыч был человеком серьезным.
Тихий шепоток, пробежавший от одного отрядного к другому, она не расслышала. Только заметив быстрое движение одного из караульных, ехавшего сбоку, положившего на колени автомат, насторожилась. Щелчки предохранителей доносились отовсюду. Клыч, только-только ушедший в голову колонны, вернулся.
– Гриша!
– Я, Антон Анатольевич!
– Бери ее на-конь, и еще троих, и гони на базу. Видишь, что вокруг?
– Да. Понял.
– Все, давай, дуй быстрее. Ответишь головой, если что.
– Я понял. – Гриша кивнул, приостанавливаясь у повозки. – Сейчас дам тебе лошадь, скачешь рядом. И тихо.
Шепот она еле расслышала. Но что делать – поняла сразу. Потому что чуть раньше увидела замеченное другими. Точнее, замеченных.
Тени мелькали среди деревьев, приземистые, юркие. Объяснять кто это, не требовалось – враги, пусть и ни разу не виденные Уколовой. Щелкали, перекатывали горлом горошины странного квохтанья. Прыжками на двух лапах мелькали между стволов – вылитые куры, только очень опасные, если судить по ощетинившемуся стволами отряду Клыча.
Женя, едва не застонав от боли, вспыхнувшей во всем теле, перебралась в седло. Умирать ей не хотелось, а если уж и умирать, то не посреди мокрого ночного леса от зубов мутантов. Или когтей. Или, чем черт не шутит, клювов. По факту – без разницы, помирать таким образом ей совершенно не хотелось.
– Открывать огонь, как только Гриша пойдет к базе… – шепот Клыча, с чем-то длинноствольным, услышали все. – Давай, Гриша.
Кто-то из людей, Женя не разглядела, схватил ее лошадь за уздечку, дернул. Копыта так и не издали никаких дробных звуков, утонув в грязи и влажно чавкающей опавшей листве. Дробью ударили выстрелы. Мутанты, прячущиеся меж деревьев, затрещали, заклокотали и пошли в атаку.
– Бей! – Гриша оглянулся, выстрелил вбок, одиночным, еще раз. – Бей-убивай, мать их! Гони!
Тень, с клекотом вырвавшись через невысокие заросли по обочине, отлетела в сторону. Вторая приняла в себя сразу три пули и укатилась в темноту. За спиной, грохоча и огрызаясь выстрелами, тянулась лента отряда, нагруженного добром со спаленного подворья. Уколова вцепилась в гриву лошади, дико хрипящей и набирающей ход. Сначала твари, само собой, набросились на более медленный обоз, но и от всадников они не отставали.
Сравнение их с курицами оказалось неверным – мелькнувшую сбоку тень, вцепившуюся в ляжку одной из лошадей, Женя успела рассмотреть: больше всего тварь походила на большую ящерицу, решившую бегать на задних лапах. Низкая, сгорбленная, с сильными мышцами и вытянутой широкой мордой – любо-дорого посмотреть на очередной каприз матери-природы, бунтующей против своих детей.
Лошадь завизжала, взбрыкнув. Седок полетел вбок, судорожно хватаясь за седло, за коротко выстриженную гриву. Уколова, пролетая мимо, сжалась в комок, глядя на перекошенное лицо. Одноглазый в кожанке не хотел падать на землю, не хотел умирать, но две оказавшиеся рядом ящерицы с ним не согласились. Единственного глаза он лишился сразу, вместе со щекой, куском шеи и ухом.
Лошади несли в мах, летели через сырое туманное утро. Твари не отставали, скрежеща и чирикая позади. Немного, голов пятнадцать-двадцать. Но Гриша и остальные останавливаться явно не собирались. Позади, грохоча выстрелами и крича людским криком, шел отряд с обозом. Звуки доносились все глуше.
– Гони, гони! – Гриша чуть задержался, подхлестнул плетью лошадь Уколовой, обернулся и пальнул еще раз. – Там озерцо и мосток, прямо впереди! Сиплый, замыкаешь!
Сиплый громко и сипло заматерился – замыкать ему не хотелось.
– Озеро! – проорал первый всадник.
Лошади выскочили из леска, оскальзываясь на траве. Женя вцепилась крепче, стараясь не вылететь из седла. Боль уже не орала, она просто растворяла сознание, закрывала глаза алыми всполохами. Копыта ударили по дереву, Сиплого Гриша оттер корпусом, стегнул лошадь Уколовой. Та взвизгнула от боли, шарахнулась вперед, одним махом вытащив себя и седока на тот берег. Сзади бухнуло дуплетом. Женя обернулась через плечо.
Самые быстрые ящерицы, жадно клекоча, уже напрыгнули на непрерывно орущего Сиплого, рвали и его, и коня. Скотина, хрипя разнесенной шеей, судорожно била по земле правой передней ногой, вернее, лохмотьями, оставшимися от нее ниже сустава. До мостка Сиплый так и не добрался. Все же и впрямь остался замыкать.
Гриша догнал Уколову, убирая в седельную кобуру обрез, остро пахнущий порохом. Откуда-то сбоку раздался всплеск, но что за напасть двигалась за тройкой всадников, Женя не увидела – они неслись дальше.
Взмыленные животные смогли отдохнуть минут через пять. Гриша вздыбил своего, остановил лошадь Уколовой. Единственный живой из взятой в охранение тройки тяжело дышал, нервно лапая длинный, с деревянным прикладом РПК-74.
– Зачем ты с Сиплым так? – он подъехал к ним, сплюнул через зубы. – А?
– Приказ Клыча слышал?
– Ну…
– Бздну! Было сказано – довезти вот эту самую девку до базы, так?
– Так.
– А Сиплый что хотел?
– Ладно, ладно, Гриш. Может…
– Чего?
– Ну, того-этого, что девке просто так пропадать? Антон Анатольевич же их живыми не выпускает. А так-то мы, ну… ее и это самое…
Уколова сдунула упавшие на глаза волосы, покосившись на кровавую тряпку, обмотанную вокруг правой ладони. Прикинула, что и как сможет сделать, стало очень невесело. Считать, сколько раз ее могли тупо оттрахать за время, прошедшее после ухода из Уфы, казалось смешным. Особенно сейчас, здесь, черт пойми где и зная свою собственную судьбу наперед.
– А меня ты спросить не хочешь, горячий ты мой?
– Осади… – Гриша сплюнул. – Не глупи, Ермак. Нам ехать надо.
Женя очень хотела, чтобы Ермак перестал тупить. Справиться с ним, даже сейчас, она бы смогла. Но вот с Гришей? Это вряд ли. Слишком быстрый парень, слишком умело двигается. А с ее-то покалеченными ногами и руками…
Движение сбоку она успела лишь уловить, даже не заметить, а так… поймать самым краем глаза. Мелькнула мысль про квохчущих, как куры, ящериц, которым не хватило Сиплого и его коняки, и тут же пришло осознание ошибки.
Почему лошади проморгали зверя и его запах, почему не заржали, не попытались хотя бы дернуться? Она не знала.
Саблезуб с земли, одним прыжком, долетел до Гриши, полностью закрыв ему голову и плечи. Тот даже не успел закричать, упав с дико заржавшей лошади. Саблезуб выл и урчал, что-то хрустело и лопалось. Ермак только и смог, что начать поднимать РПК: из тумана вылетела рогатина Азамата, чпокнула, пробивая горло, очередь ушла в светлое моросящее небо. Уколова заплакала, не забывая при этом удерживать лошадь, так и рвущуюся удрать.
Азамат остановился рядом с ней, придержал нервно храпящего невысокого конька. Похлопал того по шее, прикрыл ладонью глаза. Кивнул Жене:
– Ехать-то сможешь?
Та кивнула.
– Тогда сейчас поскачем. Пулемет только прихвачу, явно пригодится. Что с рукой?
– Пальцы поломали…
– Плохо. – Азамат, не слезая с седла, наклонился над еще живым Ермаком, выдернул у него из рук РПК. Повесил на грудь и вытащил рогатину. Подцепил отдельно валяющийся подсумок, завязал ремень на луке. – Эй, друг, хватит его драть, не отмоешься потом. Поехали, говорю. Прыгай ко мне.
Саблезуб поднял морду. Женя обрадовалась даже ей, мокрой, со слипшейся шерстью и усами. Кот мяукнул и, игнорируя приказ друга, запрыгнул на ее лошадь, вздрогнувшую и заплясавшую. Устроился на скатке за седлом, потерся Жене о затылок.
– Э, он тебя любит, слышь чего…
– Я его тоже люблю. – Уколова еле справилась со слезами. Но голос все равно дрожал. – И тебя, Пуля, тебя я тоже люблю.
– Ага, – тот ногами тронул коняшку вперед. – Я жениться пока не собираюсь. Давай двигаться, Клыч от этих отобьется, скоро здесь будет. Нас Зуич ждет на реке. Ты это, старлей, в следующий раз думай, когда захочешь погулять, ага?
– Ага. Как ты меня нашел?
– Это не я тебя нашел, а кот. Потом купишь ему рыбки. Только не соленой, а свежей, только с улова. И сметаны.

Погоню они услышали уже ближе к реке. Азамат не ошибся, и Клыч шел за ними. Лошади явно устали, Женина просто тряслась, порой подгибая ноги.
– Слезай. – Азамат помог ей спуститься. Хлопнул лошадей, по очереди, больно. Те понесли по-над берегом. – На время отвлекут, если получится. Я теперь Герасиму торчу ПМ за жеребенка. Пошли. Через камыши, осторожно и аккуратно. Смотри под ноги, там пиявки.
– Как их увидеть?
– Поди-ка их не увидь – каждая с полруки в длину.
Женя сглотнула, покосившись под ноги.
– Э-э-э, старлей, пошли уже. Ты ж в сапогах.
Ил под ногами тянул вниз, камыши расступались неохотно. Где-то позади орали, матерились и порой стреляли.
– Эть… – Азамат чуть присел. Саблезуб махнул ему на спину, вцепился когтями в мешок. – Вот как так, а? Тощий вроде, но тяжелый, зараза…
Кот лизнул его в ухо.
– И еще он подлизываться умеет. А ты, старлей, животных любишь?
Женя, еле переставляющая ноги, опираясь на рогатину, не услышала. Боль в ногах, пальцах, животе и голове вернулась. Накатывала волнами, разбивалась острыми кромками прибоя, угасала сотнями игл в каждом нерве.
– Ты держись, Женя, держись. – Азамат подхватил ее под руку. – Осторожнее, но быстрее все-таки.
– Что ты спросил?
– Говорю, животных любишь? Стой, вот тут наступи, это не кочка, это жабец.
– Я не знаю. У меня их не было никогда. А кто такой жабец?
– Жабец – это водный мутант. Маленький, но как вцепится, отдирать потом запаришься.
– А, ясно. А почему про животных спросил?
– На всякий случай. А детей?
– Детей люблю. Можем остановиться? Нога болит.
– Не можем. На вот, пожуй.
– Что это?
– Какая тебе разница, жуй, глотай и молчи.
– А как фе дефи?
– Ай, ладно, иди, давай. Друг, убери лапу мне с поясницы. Эй, убери, сказал, или когти спрячь. Молодец. Не, ты мне не подходишь.
– Пофему? Гофько…
– Сладкое калечит, а горькое лечит. Все также больно?
– Неа… голова легкая такая… Абдульманов, ты зачем мне наркотик дал?
– Это не наркотик, а природный транквилизатор и обезболивающее. Так… стой, замри. Водомерка вон, видишь?
– Вижу. Фу, какая некрасивая. Это жвала?
– Точно. Стой и не дергайся.
– Ты сам виноват, накормил чем-то. А я красивая?
– Самая красивая, лучше не встречал.
– А, что во мне самое красивое, а?
– Глаза, конечно. Пошли, удрала эта страхолюжина.
– А самое-пресамое прекрасное?
– Ну…
– Не запряг еще, чтобы нукать. Так чего?
– Эм…
– И это Пуля, гроза бандитов, мутантов и сепаратистов? Боишься сказать?
– Да задница, задница. Она просто прекрасна.
– Люблю честные ответы. А почему я тебе не подхожу?
Азамат, стоя по пояс в воде, замер. Вгляделся вперед. Улыбнулся.
– Вон и Зуич. Почему не подходишь? Потому что меня в Уфе ждет девочка, маленькая, и она мутант. А их ты точно не любишь.
Женя, падая в мягкую перину беспамятства, нащупала его руку. Уставилась на задумчиво нюхающего воздух совершенно мокрого кота.
– Ну, его я люблю. Тебя, возможно, тоже. Если я люблю твоего кота-мутанта, и, возможно, тебя, так почему бы не полюбить и какую-то там девочку? Что это со мной?
– А, это последняя стадия действия этого хитрого растения. – Азамат подхватил ее, не давай уйти под воду. – Зуич, ну помоги уже, а?
Зуич, сплюнув за борт, развернул небольшую лебедку:
– В сеть положи.
– Вот что ты за человек такой, а? – Азамат загрузил Уколову в сеть. Та уже спала. – Нет бы, взять, помочь, подставить плечо, а ты мне устройство подставляешь.
– Так я и не человек… – Зуич несколькими рывками поднял Уколову на борт. – Я мутант. А ты сам забирайся, да?
И, закинув девушку на плечо своей единственной рукой, пошел по палубе, бухтя под нос:
– Связался, на свою голову, а… Митрич, Митрич!
– Шкипер?
– Запусти водомет, уйдем по-английски, тихо и не прощаясь. А то, кажись, за нашими пассажирами погоня.
Азамат усмехнулся, и полез по сброшенному концу с узлами. Саблезуб, уже сидя за бортом, старательно вылизывался.
– Морду вылизывай, убивец. – Пуля снял рюкзак. Прислушался к тихому рокоту водомета, толкающему «Арго» вперед. – Да… как дальше-то быть?

Женя села, больно ударившись макушкой о перекрытие. Ойкнула, прижав ладонь к голове, оглянулась. Тесная каморка, два на полтора, не больше. Со всех сторон доносился скрип, а снизу, через ребристый пол, доносились шлепки воды. Так, и где она?
Потянулась почесать вспотевший затылок и уставилась на аккуратно забинтованную ладонь. Потрогала лубок, идущий под желтоватой тканью. Боль отдавала в локоть, но не так сильно, как раньше.
Одеяло, серое с черными полосами по низу, сползло, разом пустив холод. Грудь, живот и ляжки тут же покрылись гусиной кожей. Женя прищурилась, небольшая лампочка под потолком светила неярко. От почерневших желваков на животе ей захотелось заплакать, хотя куда больше хотелось убить тех, кто это сделал. И даже стало жаль так рано погибшего Гришу – ей очень сильно захотелось самой добраться до него.
Сев, она поняла, что Гриша смог бы убить ее парой ударов, не больше. Сон пошел на пользу, смягчив боль, но не восстановил силу тела. Мышцы отзывались плохо, еле выделяясь под бледной кожей. Уколова принюхалась, уловив какой-то терпкий запах от нее самой. Провела пальцами по волосам в паху, поднесла к носу. Ромашка?.. Ее мыли с ромашкой? В горле запершило, сжало спазмом, но она справилась.
Одежда, явно из запасов Митрича, лежала рядом, на отстегивающейся полочке. Обувь, разношенные сапоги, стояли рядом. Женя поморщилась, спуская ноги на пол. Ботинки сейчас точно не подошли бы.
От коленей и до щиколоток, бугрясь твердыми желваками, под бинтами вздувались шишки. Синева с багровым оттенком, выползая из-под нижних витков, зацепила даже ступни. Поработали над ней знатно, что еще скажешь. В затылке она все-таки почесалась. Учитывая срезанные волосы, сделать это оказалось очень просто. Забинтованное ухо, как ни странно, чесалось, как будто заживая.
В люк, ведущий внутрь ее каюты, постучались.
– Я знаю, что ты проснулась. – Пуля кашлянул. – Койка скрипела. Зайду?
– Не надо. – Женя, прижимая одеяло к груди, прикусила губу. – Не надо. Выйду сама.
– Хорошо.
Он не настаивал. Уколова порадовалась этому. Язык больно зацепился за обломанный край левого верхнего клыка – и тут тоже, вот незадача, били на совесть. Женя сгребла одеяло, прижав к груди, и заплакала. Молча, сухо и страшно.
Хотела бы она, сидя голышом в крохотульке каюте, прячущейся под палубой «Арго», чтобы сталкер Пуля зашел?.. Что врать себе, конечно. Да, хотела. Да, зная, для чего. И что? Ради услышанного в собственном наркотическом бреду? Да хотя бы и так, Уколовой было наплевать. Для чего? Почему?
Потому что впереди темнота вместо определенности, жизнь может закончиться в любую минуту. Вот-вот только она осталась жива, и ей разом хотелось многого.
Хлебнуть настоящего чая, что так вспоминал Дармов, и запить его ядреным самогоном на меду и шишках, продаваемого из-под полы в Деме. Выйти на палубу и попросить у Зуича его вонючую трубку, чтобы накуриться до одури и рвоты непонятной смести, забитой туда. Найти Клыча, отрезать ему нос, уши, пальцы на руках и ногах, яйца с членом, а потом, отрубив ноги с руками, припалить их огнем. И прямо здесь, на скрипучей койке, наплевав на уши с палубы, отдаться долбаному сталкеру, крича и плача. Но из всего этого ей оставалось только пореветь еще, только от злости, или забрать у Зуича трубку.
Она потрогала обломки зубов, всхлипнув напоследок. Если вернется, придется остаток жизни проходить со стальной челюстью. Понятно, что таких счастливчиков, сумевших заплатить имеющимся зубным врачам, немного, и все прочие им завидуют, но от этого ей легче не становилось.
Женя отбросила одеяло и начала одеваться. В чужие вещи, выстиранные, но все равно пахнущие мужским потом, дымом и моторным маслом.

– Хорошо выглядишь, – пробасил Зуич, сидя под натянутым брезентом. Дождь барабанил по металлу, стекая ручейками в бортовые сливы. – Мне нравится твоя новая прическа.
– Замуж не позовешь?
– Не, не сложится у нас, – водник улыбнулся, встопорщив густо-смоляное полено бороды. – Комплекция у тебя не та. Люблю крепких, задастых баб с большими титьками.
Азамат, ютившийся на носу, нацепив плащ от ОЗК, покосился на Уколову через плечо. Она сразу пошла к нему. В ногах сильно отдавало при каждом шаге, ныло в паху. Пуля на нее не смотрел, наблюдая за берегом на той стороне реки. Дождь шел стеной, практически не давая рассмотреть что-либо. Женя нырнула под его навес, погладила дрыхнувшего кота. Саблезуб лизнул ладонь и развернулся на спину, подставив светлое пузо под пальцы.
– Спасибо.
Азамат пожал плечами.
– Еще раз хотела сказать.
– Пожалуйста. Лейтенант?
– Да? – Женя радовалась тому, что он не смотрит на нее и все равно старалась открывать рот поменьше.
– Ты не хочешь повернуть назад, пока есть возможность?
– Нет. Зачем?
Азамат вздохнул, повернул к ней лицо.
– Ты хотя бы знаешь, как выглядит девушка?
Уколова кивнула. Да, она знала Гульназ, сканер Дармова, показала ей лицо их цели.
– Ясно. Мы можем погибнуть. Клыч не отстанет.
– Вряд ли у нас проблема только в нем… – Женя встала. – Кто-то еще хочет забрать ее себе. Так сказала Гульназ, а она редко ошибается.
– Мутант со способностью чувствовать других людей? – Удивил ее Азамат.
– Откуда ты знаешь?
– Шила в мешке не утаишь. Особенно когда под конец от ОСНАЗа осталась горстка человек. Мы охраняли ее как-то раз. Подумал, посмотрел, кое-что понял.
– Я пойду в каюту. Сыро здесь.
– Иди. Подойду сейчас, надо поговорить.
– А здесь безопасно?
Азамат еще раз пожал плечами:
– Зуич говорит, что да. Небольшая заводь, ее не видно с берега. А мы его видим. Лодок у Клыча нет, так, лоханки. Хотя кто знает?
Женя повернулась и пошла назад.
Ноги заломило, отбитые места ныли, отдаваясь уже до таза. Она легла, закутавшись в одеяло, в каюте стало холодно. Присмотревшись, она увидела ТЭН, уже остывший. Надо же, специально ради нее шкипер запускал машину, тратя пеллеты. Люк скрипнул, пропуская Азамата. Пуля присел на небольшой раскладной стул, откинул столешницу. На нее, чуть лязгнув, приземлился его мешок. Рядом лег АК-103, добытый не иначе как во время ее спасения. Обрез, с которым сталкер не расставался, появился чуть позже.
– Кто такой Клыч?
Азамат хмыкнул, достав из мешка масленку, ершик и кусок ветоши.
– Старлей хочет не только выполнить задание, но и отомстить?
– Да. – Женя натянула одеяло на самый нос. – Это разве плохо?
– Нет. – Пуля отложил небольшую отвертку. Достал из мешка флягу и кусок вяленого мяса. – На-ка вот, сделай три глотка, больших, боль уберет и заживлению поможет. Ухо тебе Митрич обработал какой-то местной мазью, она прямо чудодейственная. Но действует только на открытые раны, поэтому и с ногами ничего сделать не смогли. И поешь.
– Ты не ответил на вопрос. Хотя у меня есть еще один, куда как важнее.
– Хм… небось, про меня и Клыча?
– Откуда ты знаешь?
– С чего ему тебя так мучить-то надо было? Зря молчала… хотя хрен знает. Клыч не дурак, и все это только из-за злости и любви к искусству, как он сам говорил.
– К искусству?!
– Для него – да. Очень обожает искусство войны, что и говорить. Исповедует путь воина, как говорит сам, извращенец. Почитает особо сильных противников и страстно желает получить их в свои руки живыми. Некоторых получал.
– Где же здесь искусство?
– Да нигде, только для него самого. Путь воина для Клыча, как истинного самурая заключается в достижении победы и полного уничтожения противника. И это тоже входит в искусство. Для него оно делится на два вида: панорамное и камерное. Для красоты собственных панорам может спалить к чертовой бабушке село, предварительно понатыкав жителей на колья в шахматном порядке. Очень любит лесопилки и цех одного дробильного заводика, до такой степени, что разобрал и вывез на базу. Камерная часть еще хуже, от его натюрмортов и полевой хирург блеванет не задумываясь.
– Да он просто душка, еще милее, чем мне показалось при нашей встрече. Опасный противник, так?
– Обратила внимание, что на судне только Зуич с Митричем? Он третьего отправил в поселок. Клыч явно понял, откуда ты взялась, водникам стоит ждать гостей.
– Почему сам Зуич не ушел?
– Он мне должен. Долги надо отдавать.
– Разве вы не друзья?
– Если у тебя станет выбор между спасением друга и своей большой семьи, что ты выберешь? То-то же. Поэтому и пришлось напомнить про долг. Но ты не переживай, Зуич все сделает до самого конца, и не удерет, если что. И нас не сдаст. Долги у водников – дело серьезное.
– Хорошо. Ты убил сестру Клыча?
– Убил? Да, и не просто убил. Подохла она страшно и больно. Тебе нужно это знать? Для чего?
Женя просто поднесла к его лицу свою руку. Ту, что он сам и забинтовал.
– Хорошо, расскажу. Нам все равно ждать еще несколько часов. Дождь обложной, и пока не закончится – не выйдем на реку.
– Неужели умный Клыч не расставит людей по берегам?
– Расставит. Только людей у него не полк и даже не батальон – полторы роты полного состава. И если он за прошедший год не смог построить целую флотилию из моторок с пулеметами, у нас есть шанс. Попробуй поспать, тебе надо набираться сил. И не забудь глотнуть отвара и съесть вот этот вкусный кусок мяса.
– Хорошо. Расскажи мне колыбельную. Только попробуй упустить хотя бы немного подробностей, касающихся нюансов ее убиения. Хотя… не надо, рассказывай, как случилось. Полностью, а я посмакую подробности, фантазируя о Клыче.
Азамат очень серьезно посмотрел на нее.
– Ты опасна, старлей. Хотя первое время я считал тебя форменной дурой, уж извини за откровенность.

* * *

Пахло медом.
Лугом.
Распустившимися листьями.
Просыпаться не хотелось. Азамат разрешил себе чуть полежать, поглаживая мягкое и гладкое, спящее рядом. Но не получилось – нос защекотало, запах стал сильнее. Чем она моет свои медвяные волосы, почему они так сладко пахнут? Пришлось открыть глаза – и тут же улыбнуться.
По-другому не выходило уже целую неделю. Как пришел сюда, решив больше не возвращаться, так и улыбался. Говорят, что смех без причины – признак дурачины. Какая разница, когда причина сама радостно тебя будит, улыбается только потому, что ты рядом, может без повода обнять или провести пальцами по голове, перебирая отросшие вроде бы волосы?
– Морсу хочешь? – солнечная и теплая причина поелозила сверху, держа в руках жестяной кувшинчик. – Зубы не чистили, а целоваться хочется.
Пуля взял холодный с одного бока, что прижимался к оконцу, кувшин, хлебнул кислого, аж заворотило, морса. Целоваться? Ну, и целоваться тоже… Маленькие упругие грудки коснулись лица, медом запахло просто неимоверно. Нож, всегда прячущийся под подушкой, со стуком упал на пол.

Уйти из ОСНАЗа оказалось не так уж сложно: расписка, еще одна, и снова пора ставить подпись. Неразглашение, государственная тайна, снова неразглашение и даже инструкция об ограничении применения специальных навыков и умений, полученных во время действительной военной службы. Ну надо же, как интересно. Азамат смотрел в рыбьи глаза сухого «безопасника», принимавшего подписанные документы и презрительно молчавшего. Он что, на полном серьезе полагает, что ему, Азамату Абдульманову, придется придерживаться этих правил?
Но вопроса задавать не стал – не буди лихо, пока спит тихо. Получил два комплекта формы, зимний и летний, сапоги, вязаную шапку и расчет. В облигациях банка Новоуфимской Коммунистической Республики. Смешно. На службе приходилось экономить патроны, и при увольнении на них, уже бывших бойцах, снова сэкономили. Пуля не переживал, на черный день все давно было отложено.
Потом… потом Азамат помнил не особо хорошо. Пили, пили много, пили несколько недель. Спускали заработанное кровью и кусками собственного тела, похороненными и так и не найденными телами друзей, юностью, закончившейся сразу и навсегда. День за днем, ночь за ночью, на окраинах Демы, в двух кварталах, с зубовным скрежетом выделенных исполнительным комитетом под новых «нэпманов».
Проснуться, непонимающе уставившись на чье-то голое тело рядом. Пинками выгнать шлюху за дверь, растолкать дрыхнувшего на соседней койке Мишку – и вперед, в новый загул. Дым коромыслом, новый, пахнущий казенщиной тельник на груди – в клочья, стакан с мутной спиртяшкой – хлоп, живой огонь закусить головкой лука. Слезы, хрип за соседним столом, где на пока крепком плече татуировка черепа с кинжалом, братишка, за что гибли, за что кровь проливали, выпьем, выпьем, выпьемвыпьемвыпьем…
Порой дрались, молча и страшно, пересчитывая зубы и ребра местной шпане и заново вылупляющимся блатным. Шли на ножи с заштопанным тельником на распахнутой груди, стиснув зубы, как ходили против одних, других, третьих. Хрустела кость, брызгала красная юшка, стонали криком те, кто не понял сразу и не отступил. Милиция, редко когда прибывающая вовремя, материлась и отпускала, видя на выступающих жилах шей металл жетонов. Пока отпускали…
А потом Азамат стоял глубокой ночью, посреди холода и черноты неожиданно очистившегося неба. Смотрел на алмазы звезд, на Мишку, зажимавшего его, Пули, разодранным тельником пропоротый бок, на три мертвых тела на снегу. Смотрел на звезды, слушал крики за спиной, вспоминал собственные мечты о доброй и хорошей жизни.
– Пуля… – Мишка сел, потряс головой. – Что это было вообще?
Азамат пожал плечами.
– Ничего нового, все по-старому.
– Слушай, это…
– А?
– Не пора завязывать?
Азамат не ответил.

Мишке штопали дырку в железнодорожном лазарете. Молоденькая санитарка, мывшая рядом операционный стол, все косилась на него, заливаясь малиновой краской. Пуля, грызя спичку, переживал за дверью, поглядывая через стекло в бокс. Выписался Мишка через неделю, съехав к депо, на квартиру к той самой санитарке. Азамат помог ему перевезти невеликий скарб, пожал руку и ушел назад. Сам ушел по оттепели, сбивая со следа головорезов неожиданно появившегося местного авторитета.
Работы бойцу ОСНАЗ хватило: Пуля исходил, изъездил и исползал те уголки Башкирии, где не бывал даже на службе. Ходил с медикаментами до Калтасов, в обход фонящего до сплошного треска счетчика Нефтекамска. В Ишимбае, нетронутом прямыми попаданиями, месяц держал оборону на бывшем заводе «Витязь». Как ни смешно, но работал на Комитет республики, тративший найденное золото Госрезерва на пушечное мясо в виде наемников. Дрался с ордой низкорослых мутантов, набежавших на уцелевший Бирск. Получив от «боевого товарища» пулю в ляжку за требуемый карточный долг, убил его и снова подался в бега – «товарищ» оказался родственником одного из заместителей начальника Новоуфимской СБ.
На второй месяц вынужденного похода, подарившего ему много нового, Азамат добрался до небольшого, в десять домов, сельца рядом с Кинель-Черкассами. По дороге случалось разное, но лучшим оказалось знакомство со здоровенным бородачом Зуичем. Он-то и рассказал про людей, живших в дне пути от поселения водников. Те, что неудивительно, косились на чужака с недоверием и нескрываемым желанием скормить его рыбам. Пуля, провожаемый далеко не добрыми взглядами соплеменников Зуича, отправился туда злым, раненым и горевшим желанием набить морду первому попавшемуся. Первым встречным оказалась улыбчивая неожиданность, живущая на самом отшибе Покровки.
Неожиданность попалась с искрящимися серыми глазами, смуглой кожей и несгибаемым характером. Отправиться к цивилизации отказывалась наотрез, заливаясь хохотом на все доводы Азамата и прижимаясь к нему крепким тонким телом с еле заметным пушком на сильных ногах и родимым пятном над… Где находилось родимое пятно было тайной их двоих.

– Черт, как же хорошо… – она потянулась, подмигнув ему. – Хочешь есть?
– Очень. – Азамат не хотел вставать. Ему хотелось лежать и смотреть на нее, не отпуская от себя. Но встать все же требовалось. – Я сейчас, это…
– Это? Ай, не могу… иди уже, герой-любовник! – смеялась она звонко, радуясь неожиданно теплому дню и солнцу. – Я пока схожу, яйца соберу у кур.
– Ты там это, аккуратнее. Их вообще резать уже пора – месяц-полтора, и они нас сами съедят.
Распогодилось. Пуля, в одних брюках и обрезанных резиновых сапогах, прошел через двор к нужнику. Солнце, такое внезапное, пригревало, парила земля, на душе пели соловьи. Или еще какие-то певчие и давно помершие птицы. Как говаривал в подобных моментах умный и начитанный Саныч, ну прямо чистая пастораль.
Сортир Азамат обихаживал сам, с месяц назад. Даже раздобыл в одном из рейдов в Кинель-Черкассы, жуткое заброшенное место, сиденье в заводской упаковке. Правда, его пришлось-таки обшить тканью, но все равно некоторые из соседей специально ходили дивиться эдакой курьезной, хотя и приятной нелепице.
Прикрывая дверь, он почему-то насторожился. Списал на недосып, расстегивая ремень. И замер, услышав вскрик во дворе и стук копыт – если слух не изменял, к ним пожаловало человек пять, не меньше. Пуля взялся за ручку и снова замер. Звук, знакомый до боли, он отличил бы среди тысячи других – лязг затвора не спутаешь ни с чем. Азамат прижался к двери, всматриваясь в крохотное оконце.
Всадников и впрямь оказалось пятеро. Четверо мужчин и одна женщина. Высокая, рыжая, угловатая, с красивым и неприятным лицом. Самым неприятным в ней был «Грач», уверенно лежащий в ладони. Спутники ничем не отличались от самого Азамата во время войны, самые обычные убийцы, разве что форма была у каждого своя.
Он скрипнул зубами. Глупее ситуации не придумаешь. Пятеро с оружием и он один, в штанах, калошах и с мятой бумажкой в руке и с ножом на поясе. И все. Против пятерых, вооруженных до зубов. Великолепный расклад, как ни крути. Вспомнилась прилипчивая поговорка покойного Сергея Саныча, что тот лепил и к месту, и не к месту:
– Это уж как карта ляжет… Хорошее имя – Карта.
Как ляжет? Хреново легла, что и говорить. Не особо повоюешь в его положении. Что-то не особо верилось в добрые намерения пятерки.
– Выходи, хозяюшка… – рыжая проворковала так ласково, что стало ясно – все очень плохо. – Да брось ты яйца эти, только аккуратно, чтобы не разбились. Ну, иди-ка сюда.
И повернулась к двум, стоявшим справа:
– Дом проверьте, бестолочи, чего ждете?
По ее левой щеке, от глаза и до самого подбородка, расплывалось красное пятно. Пуля насторожился. Его невысокое счастье, пахнущее медом, лечила людей и не только людей – собирала травы, делала мази и отвары. Аптек и врачей в округе как-то и почему-то не водилось. Один раз пропадала где-то, появляясь молчаливой и задумчивой. Где была – не говорила. А случилось это не так давно, всего с неделю назад. Азамат вцепился пальцами в доски, загнав занозу под ноготь. Сердце колошматило, ожидая чего-то страшного.
– Ну, красавица, иди-иди ко мне, не бойся… – рыжая нагнулась, опершись на лошадиную шею локтем. – Что это у меня на щеке? Не подскажешь?
Азамат затрясся, видя только всадников, ждал ответа.
– Это химический ожог. Я же говорила, надо добавлять вытяжку понемногу и обязательно разводить или спиртом, или…
– Сука… – процедила рыжая. – Говорила она, как же. Специально все сделала, а мне теперь как?
Хлопнула дверь.
– Пусто. Но Рябой не наврал, мужик ее здесь. Куртка висит, ствол вот, хороший ствол. И обрез нашли.
– И где твой петушок, курочка ты моя? – голос рыжей ощутимо срывался. Нервно и высоко вибрировал, выдавал прорывающуюся истеричную злобу. – В доме нет, во дворе не видно… В сортире, небось? Хорошо тебе с ним трахается, сука, а? Красавицей себя считаешь?!! Где?!!
«Молчи! – Азамат стиснул рукоять ножа. – Молчи, не отвечай… Пожалуйста, только молчи!»
Она ответила. В сраную, ненужную, глупую рифму. Так, как он и ждал, смело и безрассудно. Выстрелы, слившись в один, раздались сразу же за ответом. Пуля прижался лбом к доскам, еле слышно засопел. Вдохнул-выдохнул, понимая – времени практически нет.
Всего всадников пятеро. Двое спешились, идя к нему. Еще двое закрывают рыжую, а ее сбрасывать со счетов нельзя. Из оружия – нож и он сам, Азамат. Нырять в дерьмо не стоило: сам Пуля, встретившись как-то с вонючим, но от того не ставшим безопасным человеком с острым клинком, научился бросать в дырку гранаты.
– Сортир проверьте, – рыжая не успокаивалась, истерика в голосе не проходила. – Хотя… сначала расстреляйте, потом проверьте.
Выстрелы ударили сразу, в два ствола. Хрустели доски, пахло легкой гарью и щепками. Строчили из обычных «семьдесят четвертых» АК, пули все же вязли в плотной древесине.
– Вот теперь и проверяйте… – рыжая сплюнула, зазвенела удилами. – Вперед, вперед.
Боец в вытертом бушлате осторожно подошел к изрешеченному деревянному коробу, протянул руку, открывая несчастную дверь. Свет упал косо, осветив пустую будку. Усики вышли легко, высвобождая чеку. Азамат, вися под потолком, похвалил себя за добротно сколоченный сортир. Упал вниз, ударив коленом в нос. Хрустнуло, боец не успел даже закричать.
Азамат прикрылся им, слыша выстрелы и чавканье пуль, подхватил гранату, ребристую «эфку», и метнул в сторону всадников. Грохнуло, жахнуло по ушам, дробно застучали осколки по злосчастному сортиру. Дико заржала лошадь, заорал, плюясь и булькая, раненый. Пуля метнул нож, успев заметить движение за поленницей. Вскочил, полоснув от бедра очередью из автомата погибшего. И, кувыркнувшись, ушел в сторону.
Лошадь, и не одна, чалая с пегой, продолжали хрипеть. Подгибаясь на перебитых ногах, волочили за собой склизкие змеи кишок, месили грязь вперемешку с собственной кровью. Оба всадника лежали поодаль, еле заметно вздрагивая и хрипя. Третий, тот, в кого попал нож, молчал, не двигаясь. Азамат выругался, заметив блестящий след, ведущий за ворота. Ринулся следом, стараясь не смотреть вправо, на покрасневшее белое платье и рассыпавшиеся золотистые волосы.
Из домов, не удивив его, никто так и не выбрался. Лошадь рыжей лежала сразу за околицей, сама она, запинаясь и оглядываясь, хромала к леску. Азамат побежал следом, петляя, делая рывки в разные стороны. Бежал по ассиметричной дуге, старательно считая выстрелы. Сам не рисковал, хотел взять ее живьем.
Рыжая занервничала, выпустила подряд чуть ли не всю обойму, споткнулась, запутавшись ногами в высокой траве. Азамат не дал ей шанса, в несколько прыжков оказавшись рядом, рубанул прикладом по голове.

* * *

Уколова, сжавшись в комок, смотрела на него. Пуля чистил обрез, говорил не останавливаясь, ровным и спокойным голосом.

* * *

– Ты кто?! – рыжая болталась на… крюке? – Эй, ты!
«Эй, ты» отвечать не торопился. Ходил рядом, что-то перебирал, звякал и стучал. Рыжая покосилась, насколько позволила длина шеи. Знакомое место, как показалось сразу, обернулось коптильней Рябого. Сам хозяин, привязанный к столбу, поддерживающему кровлю, нашелся рядом. Избитый, постанывающий и что-то бормочущий. Рыжая дернулась, забилась, захлебываясь собственным ужасом.
– Эй, урод, эй!
– На эй – зовут лошадей… – задумчиво ответил Азамат, остановившись напротив и примериваясь к стамеске Рябого. – Меня же зовут Пуля. А тебя?
– Я Анна Клыч! – плюнула рыжая. – Ты знаешь, кто я такая?!!
Азамат кивнул. Расслабился, зажирел, не почуял сразу, откуда ветер дует. Кто такая Анна Клыч – он знал.
– Если отпустишь, то…
– Ты оживишь ее? – он кивнул на брезент, закрывающий что-то в углу. – Сможешь?
– Ты останешься живым… – злости в ее голосе стало заметно меньше. – Даю тебе слово.
– Я и так останусь в живых дольше тебя. – Азамат пожал плечами. – Это же так просто понять. И еще, прежде чем мы приступим, мне стоит сказать тебе пару вещей.
Он нагнулся, чиркнув спичкой. Загудело, Пуля встал, показав Анне Клыч разожженную паяльную лампу. Та закричала. Азамат пожал плечами, встал на табурет и споро, умело, засунул кляп. Ор стал тише.
– Когда перебиваешь кого-либо вот таким образом, теряешь самое главное, суть сказанных тебе слов. Это нехорошо. – Пуля накинул ей петлю на правую ногу, натянул прочный канат, замотав вокруг столба подпорки. Мышцы и сухожилия рыжей тут же заныли, наливаясь болью. Чуть позже к ним присоединились их собратья с левой ноги.
– Так вот… – в его руках оказался острый разделочный нож Рябого. – Все это сейчас будет сделано по одной причине. Мне хочется причинить тебе хотя бы малую толику боли, причиненной тобой мне. Не понимаешь? Тяжело понять, коли убиваешь человека из-за пятна на роже, которое, кстати, сейчас уже и не такое красное.
Одежда развалилась под клинком, как масло. Клыч дернулась, напрягая мышцы.
– Порвешь связки, еще хуже придется. – Пуля глотнул из большой бутыли. – Э? Да, я пьян, вусмерть просто, в грибы пьян. Ты полагаешь, что мне очень просто взять и разделать человека? Ну, ты, в принципе, недалека от истины в своем предположении – так оно и есть. А пью я только потому, что ты лишила меня будущего. Такого, знаешь, доброго и красивого. Глупость? Да, так и есть, откуда такая роскошь в наши дни… Но мне в нее, в глупость эту, очень сильно хотелось верить. И именно ты не дала этого сделать. Так что не обижайся, жизнь штука сложная и очень опасная. Особенно если ты сестра самого серьезного бандита в округе и позволяешь себе творить что угодно. Да-да, Рябой мне рассказал очень многое.
Рыжая Анна Клыч, полностью освобожденная от одежды, дергалась на растяжках. Бледная веснушчатая кожа ходила ходуном из-за сокращающихся мышц. В коптильне ощутимо холодало. Жесткие рыжие волосы торчали дыбом там, где были. Пахло гарью и давней запекшейся кровью. Когда она не выдержала, освободив мочевой пузырь, завоняло сильнее. Когда нож сделал первый разрез, она уже плакала, захлебываясь и натужно краснея от не вырывающегося наружу крика. Боль пришла сразу, захватив каждый сантиметр ее тела.

* * *

– Сдохла она медленно и страшно… – Азамат взялся за проверку патронов. – Старлей?
Уколова спала, вздрагивая и шевеля губами.
– Спи, Женя… Завтра нас с тобой ждет будущее.
Пуля потрепал Саблезуба по умной голове, вернувшись к делу. По бортам редко и сильно била волнами река. По крыше, металлически звеня, колотил сильный дождь.

Глава 12
Город без радости

Самарская обл., город Отрадный (координаты: 53  °22  '00  '' с. ш., 51  °21  '00  '' в. д.), 2033 г. от РХ  

Инга смотрела на приближавшуюся темную точку. За спиной догорала Кротовка.
– Шатун. – Илья Серый встал рядом, всматриваясь в рассветную мглу. – Это он.
– Один. – Второй, чуть сипя, согласно кивнул. Бойцу досталось обломком доски, угодившей в горло. – Ребят нет. Может, там остались?
Войновская молчала. Отряд стоял наготове, машины тихо урчали двигателями. Отдельно, еле заметно сотрясая вибрацией землю, грозно смотрел вперед всеми стволами «Разрушитель». Квадроцикл приближался.
– Для чего им там оставаться? – Войновская поправила шлем. – Их уже нет. Второй!
– Да?
– Командуй отправление.
– Есть!
Колонна рыкнула, окуталась выхлопами едкого, режущего носоглотку, дыма. Инга, сидя на броне одной из «Выдр», решила дождаться Шатуна в голове «ленточки».
Отряд Инги выкатывался на остатки асфальта, вытягиваясь друг за другом. Один из бронеавтомобилей укатил вперед, поддерживаемый по бокам двумя квадроциклами. От пяти машин осталась почти ровно половина. В Кротовке все же не удалось выйти из воды сухими. Четырех бойцов и Первую Войновская потеряла. Как умудрился попасть под шальную пулю заложник, сын инженера Василия Анатольевича, Инга не знала, но и он тоже помер. Один из «Тайфунов» наспех залатали, но механики на запаянный радиатор никакой гарантии не давали. Все шло уже не по плану. Войновская злилась на себя.
«Выдра», подпрыгивая на выбоинах и расплескивая лужи, остановилась. Квадроцикл с Шатуном встал рядом. Инга спрыгнула с брони. Рядом выросли Второй и Седьмой. Илья Серый, оставив пленного, шел с середины колонны.
Шатуну досталось. Войновская пробежалась взглядом по нескольким дыркам в защитном комбинезоне, с уже запекшейся кровью, по бледному до синевы лицу. Здоровяк хрипло дышал, не отрывая груди от руля машины, лежал на нем.
– Я догнал их…
– Хорошо. – Войновская кивнула. – И? Что-то не наблюдаю девочки.
– Взять не получилось, этот урод обвел нас вокруг пальца. – Шатун сплюнул красным. – Завел в какой-то туман, у меня от него сыпь по всей роже, волдыри и…
– Где мои ребята? – поинтересовалась майор. – Ждут нас дальше, так?
Шатун взглянул из нахмуренных бровей.
– Нет, не ждут?
– Да, майор, не ждут. Парни погибли, надышавшись этой дряни. Не надели противогазы, вот и все.
– Понятно, – кивнула Инга. – А тебе, судя по всему, этот самый туман нипочем? Ну, если не считать сыпи с волдырями, правильно понимаю?
– Он сделал во мне четыре лишних отверстия, майор… – Шатун сплюнул еще раз. – Да, на меня туман не подействовал. И что? Продолжать преследование не мог, еле дотянул до утра. Мне нужна помощь, мне надо оклематься, и потом сам найду их, заберу девочку и отрежу голову этому уроду.
– Ну да… именно это нам сейчас и необходимо. – Войновская покачала головой. – Второй, надеть на него наручники. Дернешься, Шатун, пристрелю лично. Все ясно?
– За что? – Шатун набычился, но не спорить, не вырываться не рискнул.
– За что… хороший вопрос. За прое… потерянный квадроцикл и за погибших ребят. Так тебя устраивает? Прекрасно. Слово «приказ», как я понимаю, не для тебя. Придется походить в наручниках, а там решим, что да как с тобой делать.
Шатуна повели к первому «Тайфуну». Он остановился, глядя на дым, поднимающийся в небо черными гусеницами.
– Хорошая демаскировка. Тебе, майор, не говорили, что ты палач похуже меня?
Инга промолчала, смотря вперед. Илья Серый, кашлянул.
– Что?
– Плохо чувствую ее, но она там. Впереди.
– Правда? – Инга повернулась к нему. – А есть ли она вообще, вот что меня беспокоит.
– Мастер никогда не ошибается.
Инга снова не ответила. Взобралась на броню, отдав команду двигаться дальше. Разведка, оседлав потрепанный квадроцикл, осталась в арьергарде. Рисковать тылами Войновская не любила.
Убить все население захваченного форта? Она что, похожа на душевнобольную? Понятно, что Шатун, живущий инстинктами, решил, мол, спалила майор Кротовку к бениной матери. Ну, конечно, именно так и надо поступать с территориями, которые следует присоединить к Ордену. Вырубать, выжигать, плодить мучеников и мстителей. Хотя теперь точно вся история обрастет такими подробностями…
После захвата Кротовки не пострадал ни один человек. Всех солдаты Войновской закрыли в каменном длинном строении, вооружив и оставив припасов с водой. А подожгли остатки состава и старые вагоны, стоявшие на заброшенных путях. На дым, понятное дело, сбегутся местные падальщики, может, кто серьезнее прибежит или прилетит. Но не заметить такой костерок очень сложно. Значит, спасательная партия, отправленная из Кинеля, скоро будет здесь. Хотя Войновская подозревала, что отправили ее уже очень давно, как только рассвело, но ей на сам этот факт было накласть с высокой колокольни.
Жаль, что она не обладает возможностями Ильи Серого или самой цели всей экспедиции. Инга не отказалась бы услышать Мастера, слишком все осложнялось, становилось чересчур непростым. Войновская не хотела задерживаться здесь, посреди чужой земли, вблизи сильного противника, но деваться ей было некуда.
«Выдра» плюнула выхлопом, рыкнула и дернулась вперед. Отряд снова шел по следу.

* * *

«Урал» заглох через десять минут после выезда и реанимироваться не спешил. Морхольд выругался, сплюнул. Подумал, проделал эти же волшебные манипуляции еще раз и даже пнул заднее колесо. Почему-то не помогло.
– Приехали, ешкин клеш! – Морхольд снял сумку, оглянулся.
Даша повертела головой вокруг. Вылезать из люльки, такой открытой, но неожиданно ставшей чем-то безопасной и родной, очень сильно не хотелось.
– Что это?
Она показала на густые заросли по правую руку. Из-за них, возвышаясь даже над высокими деревьями, желтеющими пока не облетевшей листвой, поднимался вверх крест. Чуть поодаль торчала какая-то совершенно странная металлическая дрянь.
– Парк. За ним церковь и памятник нефтяникам.
– А-а-а… где крест, там и церковь?
– Не, ты что, наоборот.
Морхольд, свернувший и приторочивший к рюкзаку ОЗК, старательно изображал из себя фокусника. Фокусника Даша видела один-единственный раз в жизни, но запомнила хорошо. Странные люди, обзывавшие себя цирком, пришли в Кинель несколько лет назад.
Здоровяк показывал силу, легко подкидывая сразу несколько тяжеленных гирь, ловил их на грудь, жонглировал, как пушинками. Он же боролся между натянутых канатов на спор, за пятнадцать патронов с любым желающим. Троица, два парня и девушка, одинаковые как капли воды, лихо отплясывали на тонких трубках, поднятых на несколько метров вверх. Отдельно поставили палатку, где красивая женщина в блестящей вуали, гадала каждому по руке, волшебному шару и картам. В цирке даже было два дрессированных мутанта: небольшой шестиногий пес и лошадь с жабрами.
Фокусник, загадочный дядька с длинной бородой, в шляпе трубой и мантии с линялыми звездами, доставал из чужих карманов собственные часы и из пустой коробки всякие интересные вещи.
Неприятности начались с лошади, сожравшей кошку из ближайшего дома. Когда патруль железнодорожников пришел за зверем, циркачи решили сопротивляться. Силач, разорвав трико второй парой крохотных рук, успел поломать нескольких патрульных, прежде чем его пристрелили. Гадалку обвинили в проституции и увезли в каталажку. Гимнастов пристрелили на месте вместе с дрессировщиком и последним зверем. А вот фокусник смог уйти, и Даша до сих пор помнила его трюки и красивые яркие ленты, вылетающие из шляпы, называемой цилиндром.
Морхольд, пусть и не так ловко, но чудеса творил еще те.
Из сумищи, так часто ударявшей колени Даши, появлялись все новые и новые орудия убийства. Большой подсумок с длинными магазинами он закрепил ремнями сбоку. В пе́тли пояса на пояснице спрятались несколько «колотушек», скорее всего, противотанковых и очень старых. Несколько гранат, «эфки» и «эргэошки», уложились в кармашки дополнительной сбруи, надетой поверх куртки. К револьверу, АПС и ПСС добавились еще пачки патронов, спрятанных в рюкзак и в патронташ пояса.
– Ну, вот, теперь можно и дальше топать, – он похлопал «Урал» по выгнутым рогам руля. – Спасибо, старик. Выручил, что и говорить.
Даша, перестав удивляться его магическим способностям, снова закрутила головой по сторонам: парк, серевший стволами, с грязной, но местами все же золотящейся листвой, торчавший вверх крест и паучье переплетение памятника. Дома, двухэтажные, разваливающиеся, стояли по левую сторону. Светлые, с крошащимися остатками штукатурки и дранки, с прогнившими рамами, висящими вниз. Улица уходила дальше, плотно заставленная совсем низенькими домиками, превращенными временем в огромные кучи мусора, заросшие кустами.
– А вот теперь, милашка, будь осторожнее. – Морхольд поправил последний штрих боевого облачения, небольшой рюкзак с запасной коробкой к «Печенегу». – Страх как не люблю так вот обвешиваться, а деваться некуда, сама понимаешь…
– Куда теперь?
– Двинем по диагонали, стараясь держаться уцелевших домов, – сталкер повесил на плечо пулемет. – Чтобы укрыться, если что.
– Здесь очень опасно?
– Не то слово. Хотя как повезет. – Морхольд подкатил мотоцикл к остаткам прямоугольного маленького здания, с силой отправил его внутрь. Зданьице треснуло, похоронив под собой «Урал». – Вот остановка и пригодилась. Что касается опасности этого прекрасного места, Дашенька, то скажу тебе так…
Он устроил пулемет удобнее.
– Опасно здесь все. Так что если захочешь в кустики по-маленькому, придется вместе со мной. И не потому, что я извращенец, а чтобы ты живой осталась, или как минимум целой. Идешь за мной шаг в шаг, не отстаешь, делаешь все, что говорю. Рюкзак подтяни с левой стороны, ремень ослаблен.
Даша пошла, как и было сказано. Топ-топ, след в след, придерживая лямки рюкзака и стараясь не свернуть в сторону. Неожиданно стало безы-сходно страшно: город давил, наваливался своей пустотой, своим холодом, серой моросью и пронизывающим ветром.
Ветер выл в остатках коробов вентиляции разваленных двухэтажек, шелестел высохшими прутьями пролеска. Шелестел и чавкал пересыпаемыми кипами подгнивших листьев по земле. Хлестал режущими осколками сильных порывов. Забирался в каждый шов, заползал под нательное белье, покусывая мелкими-мелкими ледяными зубами.
Выгнутые искалеченные деревья в парке, разросшиеся, тянущиеся в хмарь наверху кривыми когтями сучьев, стояли сплошной черной стеной. Ограда, старая, кирпичная, покрылась трещинами и жухлыми проводами мертвого плюща. Темнели провалы оставшихся окон, щерили рассыпавшиеся клыки кладки стены. Монотонно хлопала прогнившая и просевшая, чудом держащаяся дверь единственного целого подъезда.
Новые подошвы неразношенной обуви хлюпали по липким лужам, не желавшим отпускать человека. Змеившиеся трещины раскрошившегося асфальта походили на шрамы.
И отовсюду, наплевав на здравый смысл, веяло холодом погибшей жизни. Смердило тухлятиной из непонятной кучи сбоку, воняло тяжелым запахом мертвечины от раскоряченной туши с одной лишней и неразвитой ногой, лежавшей впереди.
– Чудесный город был когда-то… – Морхольд перепрыгнул через поваленное дерево. Повел стволом «Печенега», прикрывая неловко перебиравшуюся Дашу. – Спокойный, тихий, уютный. Круги по нему наворачивал, знаешь, в детстве.
– Нет, не знаю. – Даша кивнула на странное здание с аккуратным проломом наверху. – А это что?
– Ну, темнота… Кирха это, или еще как-то так. Церковь баптисткая вроде как. Хотя на моей-то памяти она служила для чего-то другого.
– Такой маленький город и уже вторая церковь?
– Ну да. Еще тут есть храм. Но мы туда не пойдем, не по пути. Вернее, как раз по пути, но опасно.
– Тут же нет никого?
– Дай-то бог, чтобы так и случилось, как ты говоришь… – Морхольд сплюнул.
Даша нервно оглядывалась. Страх накатывал волна за волной без видимой причины, иррационально, заставляя зубы стучать сильнее, чем от холода.
– Держи себя в руках. – Морхольд ускорил шаг. – Такая особенность городка. Стала. Раньше было не так.
– А как было раньше? – она споткнулась, но удержалась. Испуганно глянула на неожиданно выплывшую из глубокой лужи развилистую рогатину, со слезающими склизкими лохмотьями коры. Прикинув, куда мог воткнуться ближайший рог, Даша ойкнула.
– А? Чего ты там? Осторожнее будь. Раньше? Радостный он был, представляешь? По-настоящему радостный, м-да. Теплый и солнечный.
Она не продолжила тему. Еще раз ойкнула, уставившись в сторону мелькнувшего на видневшемся перекрестке странного силуэта. Сталкер проследил взгляд, удобнее перехватил пулемет.
– Теперь здесь всякой твари по паре, кого только нет. Да, ты в курсе, что в последний раз твою любимую Машу-санитарку видели где-то неподалеку? Не? Говорят, что где-то здесь.
– Я что-то видела…
– Что-то, милая, это до сих пор не рухнувший памятник Ильичу на площади, вот это что-то. Ему даже до сих пор регулярно какая-то крылатая тварина гадит на голову. Разве что раньше чуток белело, и все, а сейчас – как будто у Володеньки шапка появилась. А вот замеченное тобой, Дашуль, это не иначе как «кто-то».
Даша вытащила пистолет, ни разу не зацепившись металлом за ткань кобуры. Морхольд, бросив незаметный взгляд на нее, одобрительно кивнул.
– Ты не трухай, прорвемся. Хорошо?
Она кивнула.
За перекрестком мелькнуло еще несколько человек. Или не человек? Морхольд скрипнул зубами, поискал хотя бы какое-то укрытие. Где-то вдалеке взревело, яростно и дико, гоня перед собой волну злобы и гнева. Даша едва удержалась, чтобы не драпануть куда глаза глядят.
– Нехорошо. – Морхольд остановился взглядом на видневшемся рядом с перекрестком длинном и относительно уцелевшем здании. – Вон туда, бегом марш!
Рев раздался снова, тяжелый и пригибающий к земле. Даже на бегу Даша поняла, откуда он шел – сверху, с неба, с низкого и серого неба.
– Еще быстрее! – сталкер притормозил, пропустив ее вперед. – К тому окну!
На перекрестке уже никто не мелькал. Новый вал рвущего перепонки рыка накатил уже ближе. Даша споткнулась. Левую ступню насквозь проткнула спица боли, куснув для ясности десятком клыков. Она ойкнула, начав падать.
– Твою-то мать!!! – Морхольд подхватил за рюкзак, заставив подняться. – Не падать, потом будешь страдать!
Подтащил к стене, серой, покрытой осыпающейся морщинистой штукатуркой. Рывком помог подняться, подтолкнул под зад. Нога еще раз взорвалась болью, а Даша уже залетела в темноту и неизвестность.
Упала на пол, жалобно заскрипевший, и тут же отползла назад, прижимаясь к холодной, проржавевшей и еле держащейся батарее, подняв перед собой ствол ПМ. Морхольд, запрыгнув на подоконник, треснувший и закачавшийся, хищно обвел глазами помещение.
Мягко спрыгнул вниз, приземлившись на носки и не лязгнув даже лентой. Отступив, зажал свободной ладонью Дашин рот:
– Тсс-с-с, слушай…
Она замолчала, ловила звуки, искала что-то непонятное или опасное, но пока до нее доносилось немногое, и все оно не имело никакого отношения к нужному. Колотилось собственное сердце. Стучали по качающемуся жестяному козырьку над окном капли. Еле слышно трещало все старое здание. И снова, но уже куда сильнее, накатывал рев откуда-то сверху.
Морхольд присел, отодвинувшись от оконного проема.
– Пролетит, будем надеяться. Фу, успели. Что с ногой, ну?
– Подвернула.
– Связки? Хреновые дела, милая. Пригнись!
Она пригнулась. Вжалась в пол, пахнувший старостью, сыростью и землей. Уставилась на замершую прямо перед носом белесую мокрицу, большую, в половину пальца длиной. Та расставила десятки ножек в стороны и чуть заметно шевелила усиками.
За окном, ощутимо качнув даже воздух, медленно проплыло что-то. Рев пришел тут же, злой, голодный и яростный, вбил ее в пол еще сильнее, заставив наплевать на брезгливость. Мокрица дернулась в сторону, побежала, чуть не задев Дашу по руке. Она вздрогнула от накатившего омерзения, но не смогла даже пошевелиться.
Вторую ладонь накрыло теплым и влажным. Морхольд, положив руку на ее, прижал палец к губам. Даша торопливо закивала, понимаю-понимаю. Он улыбнулся в ответ.
Снаружи треснуло и загрохотало. Что-то валилось с высоты, разбиваясь о землю. Напротив места, где пришлось прятаться, стояла пятиэтажка, такая странная для района низеньких домиков. И сейчас, если вдуматься, именно на ее крыше ворочался хозяин рева и здешних мест.
Рыкнуло, следом упало еще несколько тяжелых кусков дома, простоявшего с самой катастрофы. Морхольд, очень осторожно, выпрямился, прижимаясь к стене, и выглянул наружу. Махнул Даше рукой, показывая, мол, можно подниматься. Показал на улицу, и еще раз приложил палец к губам. Она поняла.
Посмотреть очень хотелось, хотя ей стало еще страшнее. Перебороть себя получилось, и Даша выглянула из-за откоса, одним глазком, замерев и стараясь даже не дышать. Вся борьба, проведенная против ударов сердца и холода в животе, оказалась тщетной. Увиденное не позволило набраться храбрости. Наоборот.
Существо не скрывалось. Ворочалось по крыше, ощутимо стонавшей. Скрежет и скрип доносились даже сюда, внутрь убежища. Крылатая тварь, поводя огромными дырявыми простынями из кожи, переваливалось, явно желая устроиться удобнее. Оно… пыталось стать незаметным?!! Мысль показалась дикой и невозможной, но… именно этим тварь и занималась. И, что самое плохое, у нее получалось.
Длинная худая скотина, серо-черная, в растянутых грязных полосах поверх выпуклой чешуи, устраивалась на кровле пятиэтажного дома как у себя в гнезде. Поднимались вверх облачка пыли и сажи, слетали листва и сухие ветки. Крылатое создание на глазах покрывалось серым налетом, потихоньку сливаясь с выбранным для чего-то местом.
– Вот сволочь… – Морхольд покачал головой. – Как не вовремя-то.
– Кто это?
– Это? Стервь. М-да, надо выбираться. Смотри… – шепот сталкера с трудом пробивался через грохот и скрежет, учиненные существом. – Она не сможет зацепиться здесь, крыша проседает. А вон там, с того угла, может и получиться. Тварь она не шибко умная, но свое дело знает. Как туда переползет, сразу же дергаем в коридор и по стеночке, по стеночке, двигаем отсюда. Ясно? Идти сможешь?
Даша потрогала ногу, пошевелила ступней. Боль спряталась, но могла выбраться в любой момент.
– Смогу.
– Молодца. Пока сидим тихо. Вряд ли кто к нам сюда полезет – ее тут все боятся.
– Почему стервь?
– Ну… – он усмехнулся. – Редкостная сука потому что.
– А, понятно.
– Значит так, Дарьюшка… Там на перекрестке, сдается мне, мелькали «серые». И это очень нехорошо. Не перебивай, ребенок, а внимательно слушай.
Морхольд замолчал, явно прислушиваясь:
– Показалось. Так вот, «серые» – очень плохие поганцы, и попадаться им не стоит. Я-то надеялся, что они перестали выползать со своей территории, это как раз рядом с храмом, но, видать, ошибся. Их, сама видишь, даже стервь мало пугает.
Морхольд кивнул на крышу напротив. Даша понимающе кивнула.
– Стервь сейчас готовит себе место для засады. Постоянно находятся всякие тупые… человеки, которые не слушают советов знающих людей, и прутся через город к Кинелю. Она на них именно так и охотится, сидя в высоком месте. А вот «серые» охотятся по-другому: караулят «челноков» и потом загоняют их всей своей стаей. И, сдается мне, что как раз у них выпало время большой охоты аккурат в одно время с нашей прогулкой. Это очень плохо.
– Их очень много?
– Для двоих нас с тобой, то есть одного с четвертинкой и натяжкой бойца? Просто неимоверно много.
– Ясно.
– Вот и хорошо. Пошли-ка потихоньку, хотя… замри.
Даша замерла, уставившись за окно. Стервь переползала, цепляясь за крошащиеся останки пятиэтажки. Моталась на сильной шее большая тупоносая голова с черными провалами по бокам. Еле заметно надувались странноватые кожистые наросты за нею.
– Вот теперь, милашка, пошли.
Они прокрались через темную комнату, оказавшись в коридоре. Морхольд махнул рукой в сторону его дальнего конца – темный провал, темнеющий там, явно выводил во двор.
Под ногами поскрипывали доски. Даша осторожно наступала на больную ногу, стараясь не отставать от Морхольда. Тот замер, не дойдя до цели, поднял руку. Даша остановилась, уставившись на него. Прислушалась. Из темноты еле слышно доносился треск.
Морхольд положил ладонь на ее пистолет, пригнул ствол вниз, помотав головой. Растопырил пятерню, показав ее Даше.
– Чего? – шепнула она – Не понимаю…
– Тьфу ты… Пять минут, говорю. Это не страшно, просто не стоит лезть вперед. Сейчас уйдет.
– Кто уйдет?
– Топотун. Говорил же, что их здесь много? Ну вот, подождем. А то еще шуметь начнет, зачем оно нам? Отдыхай пока, силы еще пригодятся.
Даша вздохнула, уперлась лбом в стену. Неожиданно стало обидно. Проехать и пройти столько километров, бояться, трясясь от страха, бежать, сломя голову, стрелять… и сейчас торчать в развалюхе, ожидая, когда уйдет какой-то там доросший до размеров коровы суслик.
На стене висела длинная доска, когда-то белая, превратившаяся в серую и пыльную. По самому верху, аккуратные и красивые даже сейчас, шли буквы.
– Расписание уроков… – Даша нахмурилась. – Это школа?
– Вторая, – кивнул Морхольд.
– Ага…
Она провела ладонью по доске. Под слоем грязи и пыли, оставленные чем-то черным, виднелись надписи. Даша прищурилась, стараясь прочесть.

«Пикассо – жадная скотина и просто сволочь. Кефир». 

«Здесь был Людоед. Кто забыл посолить себя сам – стоит вспомнить». 

«Киру: я тебе рога-то пообломаю. Егерь». 

«Кол уже не торт». 

«Бородач, Корсар и Басмач уважают Джинни». 

«SNIPER=RAMBO». 

«Здравствуй, Район. Мы вернулись». 

– Кто это писал? И зачем?
Морхольд пожал плечами.
– Это была доска объявлений, для тех, что ходил через город. Кто только здесь не побывал… Так, суслик наш ушел. Двинули дальше.
На улице распогодилось, то есть просто-напросто дождь прекратился. Морхольд чавкал по грязи, стараясь не торопиться. Даша хромала за ним, с тоской вспоминая умерший славный «Урал».
Вот, казалось бы, даже ей понятная аксиома, стала еще более полновесной и ощутимой. Сколько лет прошло, как вон те заросшие травой холмики, лишь еле-еле показывающие в прорехах ржавые борта, ездили сами по себе? Всего ничего и целая вечность. А вот поди ж ты, проехала на мотоцикле не больше пятнадцати километров, и уже так жаль собственные ноги, целеустремленно месящие грязь.
Как сильно хотелось оказаться внутри вон того длинного автомобиля, вросшего по самые крылья в землю. Только чтобы на ходу, с сухим и теплым салоном. Сидеть на пассажирском сиденье, или, чего уж там, на водительском. Даша даже вздохнула, представив себе, как это классно… наверное.
Под ногами все также хлюпало, но впереди показалась серая полоса относительно целого асфальта. Даша вздохнула, всей душой стремясь быстрее добраться до относительно гладкой и чистой дороги. Каждый шаг снова отдавался в больных связках, мешая нормально смотреть вокруг, путал мысли. Стало жаль саму себя, до слез, до прикушенных в кровь губ. Хотелось остановиться, сесть и пожалеть саму себя.
– Эй, подруга, ты чего это замерла? – Морхольд покосился на нее через плечо. – Совсем мочи нет идти?
Даша остановилась, упершись руками в колени. Вдохнула-выдохнула, стиснув зубы. Боль накатила снова, усиливаясь.
– Твою ж мать… Ладно, не плачь. Поможем твоему горю. У дяди Морхольда порой есть с собой немного нужных вещей.
Даша села на невысокую кучу мусора, на деле оказавшуюся скамьей. Сталкер покопался в карманах разгрузочного жилета, вытащил на свет божий что-то небольшое, в серебристой упаковке. Зубами разодрал фольгу, на ладонь упала небольшая ампула из непрозрачного пластика с головкой-иглой.
– Что это?
– Тихая смерть. Раствор, действует на центральную нервную систему и кровеносные сосуды. Ты заснешь, а в это время у тебя небольшой тромб закупорит артерию, идущую в мозг. Перекроет доступ кислорода, отключив мозг. Погибнешь не почувствовав.
Даша вздрогнула, уставившись на него блестящими глазами. Морхольд замер, снова уловив непонятное потемнение радужки.
– Тьфу ты, поверила, что ли? Обезболивающее, сильное, часов на пять. Если не переусердствовать с нагрузкой.
– Дурак!
– Ну, не без того, точно… – он почесал кончик носа, крякнул, слегка смутившись. – Давай ногу.
Боль отступила не сразу, но скоро. Точно к тому моменту, когда со стороны оставшегося за спиной перекрестка опять замелькали те самые силуэты.
– Ой, как бы не попали мы с тобой, как кур во щи… – Морхольд сплюнул. – Я б покурил, да не выйдет.
– Почему?
– Бежим!!!
Рядом с Дашей, еле слышно свистнув, пролетела стрела. Самая настоящая стрела, пробившая стенку мусорного бака чуть дальше. Даша взвизгнула и сорвалась с места.
– Твою… – пулемет загрохотал, задергался. Морхольд выпустил несколько очередей в сторону «серых». – Беги прямо, старайся не сворачивать!
«Серые», чуть выждав, бросились за ними.
Мелькали… куда там, мелькали – минут через десять безумного бега, Даша начала спотыкаться. То ли средство Морхольда давно истратило любые сроки, то ли сказались нагрузки. Потихоньку, сантиметр за сантиметром, выстрелы боли поднимались вверх. Морхольд, чуть отстающий, догнал, подхватил под руку, стараясь помочь.
– Терпи! Терпи, девочка!
Она, как могла, терпела. «Терпелка» грозила лопнуть уже скоро, слишком быстро, но пока она не сдавалась.
Дома по обеим сторонам улицы из серо-кирпичных превратились в грязно-желтые. Где-то позади, подогнав, подстегнув страхом, раздался уже знакомый дикий рев. «Серые», не отстающие, прячущиеся от очередей, заулюлюкали, заорали что-то неразборчивое. Стрелы свистели, пока не попадая. Лишь одна, сильно толкнув Морхольда вперед, попала ему в рюкзак, остановившись от попадания во что-то твердое.
Сталкер, едва не полетев на землю, потащил за собой Дашу. Споткнулся, проехавшись по асфальтовой гребенке коленом. Щиток наколенника, защитивший тело, треснул, отлетело несколько небольших осколков. Даша полетела вперед, растопырив руки и провожая взглядом улетевший ПМ. Рев раздался еще раз – не будить лихо, не успевшее заснуть, у них не получилось.
Даша хватала ртом воздух, не могла отдышаться. В боку кололо, и снова поднималась боль от стопы, приходилось притормаживать, подволакивать ногу. Морхольд матерился все чаще, огрызаясь в охотников из «печенега».
«Серые» стали подбираться ближе, перебегали, прячась за горбами автомашин, кусками стен и поваленными деревьями. Рядом с Дашей, все же остановившейся, воткнулось, подрагивая, копье. Несколько раз по ним стреляли, но пули летели куда угодно, только не в них. То ли стрелки из преследователей аховые, то ли их оружие износилось до самого предельного предела.
Морхольд подряд швырнул гранаты. Прижал Дашу к земле, закрыв голову рукой. Грохнуло позади, затрещала, обваливаясь, часть пока еще стоящего здания. Осколки пробарабанили по старенькому остову автомобиля, где спрятались беглецы. Один чиркнул Дашу по щеке, развалив кожу ремешка каски, рассек кожу. Девушка ойкнула, сначала не поняв, что случилось. Кровь побежала вниз, скатываясь по шее.
Преследователи орали, кто-то натужно выл. Сверху, из-за высоких голых деревьев, ударил рев. Охотники завопили сильнее, уже испуганно.
Громоздкое, но очень быстрое тело упало вниз черным широким пятном. Даша замерла, уставившись на пронесшееся над ней черно-серое брюхо с выпирающими ребрами. Мешки на шее надулись, чтобы тут же опуститься. Раздался странный звук, больше всего походивший на сильный, очень сильный, плевок. Со стороны преследователей чуть позже донеслось чуть слышное шипение. Крики «серых» стали сильнее.
– Кислотой харкнула, тварюга… – Морхольд выглянул из-за убежища, уважительно присвистнул. – Накрыла с пяток голов, не меньше.
– Кислотой?!!
– Да. Не видишь, что там с твоего края творится?
– Нет.
Даша прищурилась, глядя через вновь начавшийся дождь. «Серые», наплевав на товарищей, двигались через параллельные улице дворы, замыкая фланги вокруг беглецов. Товарищей же, судя по истошному ору и нетерпеливым звукам крошащихся костей, сейчас ела стервь. Слушать совершенно не хотелось, смотреть – тем более.
Она кивнула на мелькавшие по бокам силуэты.
– Вижу… – сталкер снял рюкзак со снаряженной коробкой к пулемету. Заменил пустую, тяжело дыша. – Патронов-то осталось всего… штук пятьдесят. Лента-то не полная… блин!
По лицу Морхольда, красному, распаренному, бежали струйки пота, крупная капля, прокатившись по лбу и носу, задрожала на верхней губе. Возраст неумолимо брал свое.
Стервь, покончив с первыми двумя жертвами, опираясь на сложенные крылья, поползла к следующим. И если двое уже не шевелились, лишь чуть дергались зыбким желе из слившихся в воедино плоти, одежды и даже металла, то последний «серый» дергался куда активнее. Так и пытался отползти, отталкиваясь локтями и изгибаясь червяком. Ноги, кровящие, оставляющие бурую слизь следа, не двигались, лишь дергаясь в такт движениям.
– Уже хорошо… – сталкер никак не мог перевести дух.
– А?!! – протянула Даша. – Почему?
– Сейчас она отвлечется, и мы драпанем.
Стервь, остановившись, сжалась в упругую гармошку, рванула к ползущему. Тот не успел даже хрипнуть. Из-под черной кожистой махины, с растопыренными крыльями, громко захрустело и зачавкало.
– Беги! – прохрипел Морхольд. – Быстрее!
И бег начался снова. Не оглядываясь, не задерживаясь, изо всех сил, растрачиваемых все больше и больше, они упорно бежали вперед.
По улице, застроенной старенькими, невысокими и еле держащимися домами. Мимо поваленных и еще стоящих тополей, превратившихся в слабое подобие деревьев, закрученных штопором, кривых, косых, с зеленоватой, серой и желтой корой. Мимо брошенных автомобилей, поросших ползучим вьюном густого мясного оттенка до состояния невысоких холмиков. Прыгая через глубокие трещины, разрезающие поверхность когда-то доброй и приветливой земли. По городу, потерявшему имя.
Морхольд, несколько раз остановившись, отстреливаясь, мог бы многое рассказать про него.
Что в городе когда-то, не так давно, жилось спокойно, размеренно и хорошо. Что детей растили в хороших детских садах и школах. Что люди не опасались за будущее и смотрели вперед с улыбкой и надеждой. Что по улицам в любое время года можно было гулять, практически ничего не опасаясь. И пусть это сейчас та, прошлая жизнь, казалась раем на земле, пусть, но ведь вспоминалось именно так.
Но рассказывать он явно ничего не мог, отплевывая каждые несколько секунд тягучую слюну, хрипя легкими и тяжело дыша.
Даша всхлипнула. Ногу разрывало тысячью раскаленных осколков крошеного стекла. Легкие, протыкаемые иглами, отказывались дышать. Как бежал немолодой, с прокуренными легкими и с полной загрузкой сталкер, она не представляла. Но он бежал, бежал вперед, и тянул ее на буксире.
По развалинам, шурша, треща обломками, не скрываясь, улюлюкая и швыряясь, чем попало, за ними гнались. Пулемет не мог ничем помочь. Тратить драгоценные патроны, расстреливая развалины, являлось дичайшей глупостью. Укрыться где-то и принять оборону? Это было бы еще глупее – обложили со всех сторон. Несколько раз Даша даже успела заметить тени, забежавшие вперед.
– Туда! – Морхольд ткнул в краснеющую впереди трехэтажку. По соседству виднелся завалившийся забор. – Твою мать!
Несколько «охотников», из числа забежавших вперед, готовили им теплую встречу. Главным блюдом служила не сказочная хлеб да соль, а вовсе даже арбалеты и два ружья, таращивших на беглецов четыре черных пустых глаза.
– Задрали. – Морхольд сплюнул. – Достали…
Он успел сбить ее на землю, одновременно выхватив из петли «колотушку». Граната, оставляя дымный след, улетела, крутясь и посверкивая разом ставшими мокрыми боками. Следующая полетела за спину. Морхольд, развернувшись назад, полоснул длинной очередью. Позади, загрохотав рушащимися остатками стен и оконных переплетов, попрятались преследователи. Перекресток, свободный от домов, сделал свое дело – преследователи чуть отстали.
Впереди гулко грохнуло, недолго подымило. Пулемет выплюнул последние заряды, улетел в сторону.
– Ноги в руки! – сталкер привстал на колено, уже стреляя в дымное облако из АК. – Бегом!!!
Даша снова побежала, перепрыгивая через разбитый асфальт, валяющийся серыми неровными кусками с неожиданно черными сколами.
Сталкер обогнал ее, в несколько прыжков оказавшись рядом с шевелящейся кучей мусора и раскуроченной плоти. Добил еще живых выстрелами в упор, перекинул Дашу через завалившуюся решетку забора.
– Вон к тому корпусу, давай-давай!
Звонко щелкнуло, Морхольд выматерился. Единственный выстрел «серых», хотя бы как-то попавший в цель, оказался удачным в плане того, что не зацепил ни его, ни Дашу. А вот автомат из строя вышел: пуля прилетела точно в ствольную коробку, вмяв сталь внутрь. Сталкер вздохнул, выбрасывая оружие. «Серые» набегали, окликали друг друга, пересвистывались. Посмотрел на Дашу, доставая револьвер и АПС. Его он протянул Даше, дополнив револьвер ПСС.
– Не ссы, милая, прорвемся. Я сейчас встану и прикрою тебя. Бежишь вон туда, на первый этаж. Прямо по коридору до выхода на лестничную клетку, там вниз, включай фонарь. И по широкому проходу вперед и вперед, выскочишь на самом конце больничного городка, за инфекционным корпусом. И там только на север, через коттеджные поселки. Выйдешь на дорогу, по ней вправо, до упора и дальше по грунтовке.
– Там будет детский лагерь?
– Именно. Даша?
– Да?
– Ты на самом деле знаешь, где мне искать своих?
Даша не ответила, ей просто не дали – короткий дротик, сделанный из куска арматуры, пролетел прямо над головой. Морхольд рывком встал, сразу открыв огонь. Время потекло медленно, так медленно, что Даша чувствовала его упругую стену, разрываемую сталью, свинцом, железом и мускулами.
Данг! Худой «серый», в самопальном нагруднике из ребристого стального листа, отлетел назад, словив пулю в горло. Даша успела прохромать первые два метра. Морхольд сделал шаг назад.
Данг! Еще один преследователь споткнулся, сунулся головой вниз, зажимая ладонями дыру в кишках. Даша, споткнувшись, полетела вперед, выставив руки. Морхольд продолжал отступать.
Данг! Выстрел ушел в пустоту, когда сталкер наклонился, пропуская над собой копье. От стрелы уклониться не успел. Куртка на левом плече встопорщилась краснеющей прорехой.
Данг! Данг! Данг! Данг! Клац! Курок ударил по прокрутившемуся полностью проему барабана. «Серые» обрадованно взвыли, наконец-то показавшись все. Пятнадцать человек, вооруженных кто чем, неслись к сталкеру, наплевав на небольшой кургузый пистолет в его руке.
Даша, ухватившись за рассыпающееся крыльцо, встала, вваливаясь в темноту здания. Оглянулась, выдохнув, увидев, как Морхольд, не глядя назад, остановился на самом краю дырки, ведущей в подвал, наполовину засыпанной землей и мусором, палой листвой, сучьями и чьими-то косточками. Выдохнула:
– Я на месте!
Морхольд, дернув головой в ее сторону, не успел отбить конец заточенного напильника, намертво примотанного к кривому древку, ударившего его в грудь. Схватился за него, уже проваливаясь в темноту за спиной, ударил мачете, проткнув противнику горло. Даша закричала, вслед пропавшей грязной спине «серого», упавшего следом за сталкером, и побежала в темноту. Тут же запуталась, потерялась среди обломков рухнувшего второго этажа. Снаружи, очень довольные, хрипло переговаривались «серые». На освещенную часть пыльного пола упала первая тень. Даша добралась до целой стенки, заметила чернеющий зев пустоты – той самой, куда велел бежать Морхольд.
Впереди по коридору, со звоном влетев внутрь, упало что-то тяжелое. Следом, ухнув, приземлился его хозяин. «Серые» явно решили обложить второго беглеца основательно и крепко. Даша замерла, чуть-чуть не добравшись до темного хода, сейчас закрытого выступом.
Под чьим-то каблуком хрустнула крошка. Даша вжалась в стену, осторожно выглянув за угол. Один из преследователей, ражий крепыш, с длинным ржавым тесаком, принюхивался в коридоре. Поверх грязных бинтов, обмотавших его лицо, при каждом движении выступали темные капли.
Даша тихонько отступила назад, тихо-тихо, мышкой двинулась дальше. Крошка за проемом хрустела все сильнее. За ее спиной, отдавшись ледяными иголками по спине, заскрежетало. Пока невидимый «кто-то» смачно отхаркнул, скрежетнуло сильнее.
– А-а-а… – Даша замерла. – Попалась, дура?!!
Даша развернулась, прыгнув к черной дыре, затянутой паутиной. Над головой, чуть не взвизгнув, пролетел зазубренный дротик из заточенного прутка. Врезался в стену и отскочил, зазвенев по полу. В коридоре загоготали и заухали, ринувшись на шум. Даша побежала по узкому проходу, уходящему вниз, в темноту и звон капель. Сзади догоняли.
Она выстрелила несколько раз, выстрелы слились в одну сплошную очередь, неожиданно захлебнувшуюся. Что случилось с тяжеленным пистолетом, она не знала. Что ей оставалось? Да ничего, только бегство.
Бежать в кромешной, глаз выколи, тьме – тяжело. Бежать по заброшенной больнице, преследуемой зверями на двух ногах – безумно страшно.
Даша бежала, спотыкаясь и пару раз упав. Вскакивала, один раз ударившись локтем обо что-то, стоящее сбоку и незамеченное, неслась вперед. Куда, зачем, почему? Что вело к еле заметному серому прямоугольнику впереди? Она не знала. Хотя нет, почему – знала. Из-за страха.
Что-то не так было не только с больничным городком – что-то не так было с самим городом. Никогда в жизни, даже оставшись одна в Кинеле, Даша так не боялась. И пусть ее способности пока чаще всего вредили, но она чувствовала… Да, именно так. Она ощущала, впитывая в себя всем телом, непонятный страх. А ее дар, несколько раз выручивший во время пути, здесь наглухо замер. Не шевелился, не подавал признаков жизни, подавленный темнотой и непонятным, липким, холодным, осязаемым ужасом.
Он клубился в самых темных углах коридоров и брошенных домов. Тянул кривые изогнутые лапы отовсюду, стараясь сцапать, схватить, не отпустить. Темной пылью оседал на волосах и одежде, впитывался в ткань, протекая прозрачными каплями в трещины потолка.
Даша запнулась больной ногой, кубарем полетела вперед. Треснул рукав куртки, разорвалась шерсть свитера. Острые щербины пола наждаком прошлись по голой коже. Тупо ударило по голове, сверху, вышибая слезы. Выступающая неровная плита чуть не убила ее. Даша, покачиваясь, встала, тут же сев на пол. Нога взорвалась огнем, подломилась. Сзади, топая, ее практически нагнали.
Она поползла вперед. Вцепляясь ногтями в крошащийся сырой бетон, подтягивала сама себя. Голова наполнилась звенящим набатом, сердце колотилось все сильнее. Перчатки порвались на пятом подтягивании. Кожа стерлась на седьмом, вместе с первыми треснувшими ногтями. Сил подняться не было. На спину, больно и жестко надавили ногой. Даша вскрикнула, дернулась, лишь заработав тяжелую подошву еще одного из преследователей, придавившую голову к грязи и пыли.
– Попалась, цыпа.
– Уауууу… Уррррг!
– Заткните урода!
– Хорошая какая, молоденькая… а пахнет как, а?!!
Сгрудились, уже не придерживая ее ногами или руками. Просто уперли в спину острым и слегка надавили. Судя по сопению и нечленораздельным звукам, сторожил ее именно какой-то «урод».
Даша плакала, вдыхая многолетний запах брошенного коридора. А над ней обсуждали ее будущую судьбу. Дар, проклятый дар, из-за которого все случилось, молчал. Она плакала, молча, трясясь всем телом. Никто из «серых» не обращал на нее внимания. Все орали, хрипели, сморкались и делили – кто станет первым. Момент, когда наступила тишина, Даша упустила. Различить в тишине, разом опустившейся вокруг, чужой звук оказалось легко.
Металл скрежетал по кирпичу стен. Еле-еле, на грани слуха, но скрежетал. Почему замерли охотники? Даша приподняла голову, уставившись в темноту, но увидеть успела немногое.
Сверкнуло бликом на длинном нешироком лезвии. Мелькнула тонкая темная тень со странно белым лицом. «Серые» начали кричать и умирать, некоторые попытались убежать, а кто-то – сопротивляться. Но ни у первых, ни у вторых не вышло ничего путного. Света от нескольких фонарей и изредка проникающего внутрь через невидимые трещины и проломы, хватило не на многое, но кое-что Даша успела рассмотреть, услышать, почувствовать.
Блеск острой стали. Всплеск брызнувшей крови. Хрип рассеченного горла.
Смазанный выпад копья. Встречный удар клинком. Хруст пронзенных ребер.
Взмах длинным топором. Качнувшаяся в сторону тень. Свист пробитой гортани.
Тонкий вопль страха. Скользящий кошачий шаг. Скрежет сломанной кости.
Торопливый бег прочь. Визг разрезаемого воздуха. Щелчок лопнувших позвонков.
Шорох мягких подошв. Треск развалившейся плоти. Смрад выпущенных кишок.
Скрип старой резины. Задушенный истошный крик. Шелест последнего вздоха.
Тишина наступила сразу, навалилась со всех сторон, сплелась с густой живой темнотой. Окутала ржавым сладковатым запахом смерти. Скрутила вновь нахлынувшим омерзительным слизнем страха. Даша сцепила стучащие друг о друга зубы, поднялась на четвереньки. Поползла вперед, безнадежно, слепо.
К сереющему свету. К возможности увидеть… увидеть что? Ей стало все равно. Здесь, в наполненной остатками улетающих жизней тьме, умирать она не хотела. Даша, наплевав на кровящие ладони и сбитые колени, пыталась уйти. Не получилось.
Тень остановилась прямо перед ней. Схватила за волосы, заставляя встать. Еле заметно блестела сталь, покрытая тонкой пленкой темных разводов. Даша шумно задышала, потянула сломанный АПС. По руке вскользь прошелся удар чем-то тупым и тяжелым, удивительно точно попав в пучок нервов на тыльной стороне ладони. Пистолет ударился об пол. Белое пятно стало ближе, Даша закрыла глаза, зажмурилась сильно-сильно, до слез, до боли.
Нос и лоб чуть обдало почти неуловимым дыханием… свежим, пахнущим тонкой ноткой мяты. И все. Прочих запахов от тени с белым пятном вместо лица хватило с излишком. Даша не могла втянуть голову в плечи, попискивая от боли в натянутых волосах. Тень пока ее не убивала. Рука коснулась ее тела, пошла вниз, остановилась в промежности. Чуть позже раздался звук втягиваемого воздуха. Девушка вздрогнула, понимая, что за запах сейчас втягивает кто-то, убивший «серых», – месячные должны закончиться только завтра.
По щеке пробежались холодные сухие муравьи. Пальцы, обтянутые резиной перчаток, прошлись по щекам, носу, бровям, добрались до сжатых век, надавили, до боли. Даша открыла глаза, охнув от зарябивших ярких пятнышек. И тут же замолчала, подавив просящийся наружу крик.
Поверх застиранной марлевой повязки, усыпанной россыпью темных точек, на нее смотрели светлые до белесости глаза. Черные головки зрачков тонули в радужке, почти не отличающейся от белков. Ничего не выражая, не двигаясь, глаза уставились на нее.
На запястье, открытом сползшим рукавом зеленоватого балахона, крутился длинный хирургический нож. Поперек клеенчатого высокого фартука, перехватывая крест-накрест черными ремнями, блестела сталью лезвий грубая сбруя. Через свежесть убитых «серых» пробивался запах медикаментов. Из-под вязаной шапочки торчали светлые и длинные волосы. И… И еще у тени оказались подведенными… ПОДВЕДЕННЫМИ!!!.. брови. Зубы Даши, сами по себе, выбили дробь.
Светлые глаза не моргали, железная хватка на волосах не ослабевала. Голова в черной шапке качнулась вбок, из-под марли, мыча и запинаясь, поползли слова.
– Мы… ма… Мыыаа…
Даша затряслась – догадка, невероятная и страшная, проясняла все. Мычание выровнялось, как у давно не говорившего человека. Стало понятным, сложилось в осознанное, произносимое глубоким бархатным голосом. Даше очень хотелось закрыть уши, очень хотелось не слышать и не узнавать такое простое имя.
– Маша… Маша…

Postmortem (негатив ушедших дней)
Вода

На полевых погонах у нее красовались две маленькие зеленые звездочки. Семнадцатилетняя лейтенант Войновская, только-только закончившая обучение, смотрела на них и старалась дышать ровно.
Нет, волноваться по поводу погон она не спешила – марш-бросок, всего-навсего. Выматывающий, многокилометровый, с полной выгрузкой. Инга старалась отдышаться. Сейчас, в небольшой офицерской душевой Тоцкого полигона, заново взятого назад военными, можно было и расслабиться. Перед собственными первыми бойцами Войновская такого себе не позволила, и так хватало шепота за спиной.
Инга посмотрела на пальцы, со сбитыми костяшками, с глубоким порезом по тыльной стороне левой ладони. Инструктор-мастер, решив прогнать роту через развалины, своего добился – люди выдохлись намного раньше планируемого. Ей самой пришлось поднимать нескольких, соскальзывая по мокрой глине, цепляясь за обломки стен, остатки досок и железа. Зацепилась за проволоку, провела рукой по раскрошенному кирпичному ребру… вот и все. Лизнула уже подсохший разрез, поморщилась.
Усталость накатывала волнами, наплевав на подготовку и выносливость. Двое суток учений никому не дались просто так. Инга еще раз посмотрела на ссадины, покрытые уже посветлевшей «зеленкой», представила, как сейчас защиплет после горячей воды, и невесело усмехнулась.
Шнурки на ботинках подались с неохотой. Отсыревшие, туго затянутые, развязывались долго. Войновская уперлась носком в каблук левого ботинка, потянула ногу. Стопа вышла из склизкой кожи с чпоканьем, не менее противным, чем запах. Второй ботинок пришлось стаскивать руками. Носки хотелось выкинуть, но бережливость не разрешила. Инга прошлепала ноющими ногами по неровному кафелю, нашла затертый пластиковый таз. Настругала мыла и налила кипятку из крана, бросив заскорузлые липкие носки отмокать.
Комбинезон повесила на вбитый и загнутый гвоздь. Стирать его можно и чуть позже, не помрет. Запасная форма, выбеленная временем «горка» лежала у Войновской наготове тут же, поверх рюкзака. Имущества с ней осталось совсем немного. Рюкзак с чистой одеждой и сухой обувью, портупея и длинный штык-нож от древнего германского карабина. Инга сдала в КХО автомат с разгрузкой, отдала бойцам ОЗК и противогаз с амуницией и сразу отправилась мыться, воспользовалась своей крохотной офицерской привилегией. Отдельную душевую ей выделил Степан Сергеевич, посопев и недовольно покрутив правый ус, все-таки сдался, и протянул ключ.
Инга разделась полностью, осмотрела швы на белье. Зло сплюнула, увидев ожидаемое. Кожа последние три дня зудела не зря. Полевые выезды заканчивались всегда одинаково. По грубым строчкам, чуть блестя в свете одинокой лампочки, уже разбежались яйца вши. Мамы и папы крошечных серых комочков, неторопливо и важно прогуливались взад-вперед. Войновская швырнула белье в угол, сопроводив метким и непотребным выражением своего мнения. Если бы белесые жирные «бэтэры», выжившие ее саму из собственного, одного из трех, комплектов белья могли сдохнуть от мата, то сейчас бы они просто-напросто взорвались. Повесила в угол душевой, на крючок, портупею с ножом и, поежившись, наступила на холодную решетку из брусков. Поморщилась, глядя на ржавый сток с большой прорехой с одного края.
Душ не хотел работать также хорошо, как кран. Войновская повертела вентиль, прислушалась. Где-то вдалеке зафыркало, обещая все же дать воду. Мыться с помощью тазика и ковшика не хотелось. Хотелось встать под бегущую воду и стоять, смывая въевшиеся пот и грязь. Хотелось обжигающе горячих тугих струй, иголками бьющих по коже. Хотелось…
Войновская усмехнулась, глядя в угол с комком собственного грязного белья. На ее взгляд, трусам грозило уползти, спасаясь от обязательного пламени в печке-утилизаторе. И крамольные мысли про старую облупленную ванну, до краев залитую водой, самой Войновской показались глупыми и неуместными. Она еще раз повернула кран, тонко свистнуло и забурлило совсем близко.
Вода в трубах застоялась и сейчас недовольно ворчала, пробираясь к лейке душа. Да, что тут врать самой себе, учебный лагерь Ордена это не его же штаб-квартира. Наверняка можно держать все в порядке и рабочем состоянии, но… Но если все это делать лишь для командования, то получается так, как сейчас. Лейка пшикнула, выплюнула первую порцию воды. Войновская оперлась руками об стену, выкрутив кран на полную. Душ трагически закряхтел, напрягся и хлестнул по ее спине долгожданным горячим ударом. Крохотную каморку начало заволакивать паром.
В рюкзаке оказался неплохой обмылок, оставшийся после полевого выхода. Войновская тратила его, не опасаясь за несколько ближайших дней. Транспорт за учебными ротами придет завтра утром. А там – дом, темный, глубокий и относительно уютный. Как жилось здесь, в учебном центре обслуге и солдатам, она не хотела даже и думать – глушь, дикость, одни суслики с сайгами в степи. И те, стоит зазеваться, схарчат и не поморщатся.
Войновская несколько раз намыливалась и старательно, не щадя себя, терла тело жестким мочалом. Смыв воду, подняла руки, присмотревшись к подмышкам. Сплюнула, увидев ожидаемое.
В отросших светлых волосах, еле заметные, цеплялись гниды. Бельевой вше было все равно, на ком гнездиться: на новичке, приданном всего несколько недель назад, на пленном, работавшем день и ночь и моющемся раз в несколько недель, или на свежеиспеченном лейтенанте Ордена, полностью выложившейся во время учений. Вша, как известно, существо демократичное, готова прижиться на ком угодно.
Войновская провела ладонью по ежику на голове – ей всегда хотелось отрастить волосы. Больше того, Инга точно знала, что выйдет красиво, но перспектива в один прекрасный момент выводить из них паразитов отталкивала.
Войновская снова намылилась и полезла в разложенный несессер за своей драгоценностью. Довоенный, со стершейся надписью на металлической головке, бритвенный станок. Лезвия, купленные за три золотых червонца у одного из разведчиков, до сих пор оставались острыми. Она дернулась, когда одно разрезало кожу на пальце. Слизнула кровь и раскрутила станок.
Она слышала от женщин – воспитателей младшего корпуса про всякие смешные традиции, имевшие место до Войны. Те, как-то раз в бане, разговорились. Вспоминали какие-то «тампаксы», «жилетвенус» и прочие непонятные названия. Марь Паловна, крепкая, с круглыми мышцами на икрах, покрытых темным густым пушком, развздыхалась. Жаловалась подруге, вспоминая любимый депилятор и какой-то там воск для бикини-дизайна. Чуть позже Войновская, из сущего любопытства попытавшись разобраться в непонятных вопросах, нашла несколько старых и затертых до дыр журналов в караулке. Глядя на красивых, ровно золотистых женщин с круглыми тяжелыми грудями, глядящих со снимков жадными смеющимися глазами с притворством внутри, Инга сглотнула.
Сержант, ответственный за самых младших кадетов, тихо подкрался к Войновской со спины и… просто отодрал ее за ухо. Почему тот так малиново краснел, Инга поняла позже.
Ну, а сейчас ей волей-неволей самой, добровольно, приходилось водить станком чуть ли не от ушей и до пяток, удаляя любую, самую мелкую растительность. Ведь мелкой пакостной насекомой достаточно даже крохотных волосков, чтобы зацепиться и оставить свое потомство.
Инга практически закончила дело, сидя на влажной скамейке, притащенной из раздевалки и раскорячившись в не самой удобной позе, когда через шум воды ей послышалось какое-то движение. Войновская тихонько отложила станок, вставая. Она не успела. Пар разошелся, пропустив вперед кого-то.
Через расходящийся пар Инга смогла рассмотреть человека. И даже удивилась, разглядев в нем рядового, здоровенного облома из обслуживающего взвода.
– А, привет, красавица, – он улыбнулся. Наверное, да так оно и было еще час назад, улыбка его многим казалась красивой – открытой, честной, привлекательной.
Инга так не считала. От парня разило спиртом и опасностью. Улыбка? А что улыбка? Чего ждать? Почему вот так просто? Зашел, и что дальше?
Обманываться не стоило, хотя… вряд ли он попробует ее убить. Раз решился на такое, знать, не впервой. Но многое ли могли слышать про учебный центр молоденькие лейтенанты в корпусе? А раз так, стоит беречься. Пока, во всяком случае.
Они смотрели друг на друга, молчали.
– Не страшно? – поинтересовалась Инга, добавив в голос немного дрожи. Так, сердце перестало колотиться, и она успокоилась. Что надо сделать? Правильно, три вещи.
Не спровоцировать его. В тесноте душевой шансов у Войновской просто ноль.
Не дать увидеть портупею со штык-ножом. Шансов станет совсем мало.
Встать и добраться до несессера.
Он усмехнулся, пока не делая ничего плохого.
Инга наклонила голову набок. Не верилось в легкое решение проблемы, казалось глупым. Войновская завела руки за голову, выгнулась. Он засопел, потянулся к ней. Правильно, давай-давай, голубчик, иди сюда, двигай ко мне, любуйся на задок и все прочее. Смущаться и прикрываться руками могла любая из женщин обслуживающего персонала Ордена или из редких красоток, живших за счет командоров, но точно не она, офицер и командир.
Когда он шагнул к Инге, Войновская уже развернулась к стенке, той, где крепилась полка с несессером, оперлась руками о плитку, выгнулась назад, чуть вильнув крепким задом. Тот протянул руку, второй погладив Ингу. Больше увидеть ничего и не успел.
Лезвие шаркнуло по правому глазу, лопнувшему и брызнувшему кровью. Войновская скользнула в сторону, рубанула резким ударом под колено. Парень заревел и упал, одной рукой зажимая глаз, второй все-таки стараясь схватить ее. Не вышло.
Ладонь на запястье, крепко сжать, выворачивая руку, дернуть его на себя, лицом в пол. Второй – сильно, всем весом, надавить на локоть снаружи. Сустав треснул, влажно и страшно, его хозяин заорал еще громче, и заработал, уже треснувшись об пол, прямо промеж лопаток, схлопотав по почкам. Войновская отскочила, не глядя протянув руку и нашаривая рукоять ножа. Нащупала и тут же вернулась назад. В дверь душевой, с той стороны, кто-то колотился и что-то орал, но ей стало не до этого.
Он успел встать, все же очень сильный, наверняка хороший боец, но с одним глазом и одной рукой. И даже так, залитый собственной кровью, ринулся на нее, стараясь дотянуться, как мог. Инга увернулась, ударила сталью, вспоров артерию с внутренней стороны бедра. Кровь ударила разом, тут же растворяясь в воде на полу, а клинок вошел в плоть еще раз. Войновская оскалилась, торжествующе и радостно.
Почти двадцать сантиметров отточенного железа воткнулись точно в самое нужное место, практически отрубив насильнику причиндалы. И клинок, не задерживаясь, прокрученный рукой Инги, рванулся вверх, насколько ей хватило собственных сил. К мокрой вони душевой добавился запах дерьма из распоротого кишечника, парень глотнул, забулькал и упал назад, с костяным стуком ударившись об плитку. В дверь колошматили сильнее, та ухала и трещала, явно атакуемая из коридора.
Между косяком и дверной ручкой предусмотрительный подыхающий засунул обрезок трубы. Инга выдернула его, бросила в угол, пинком открывая просевшую дверь. На нее уставились ее бойцы, самые наглые и упертые, постоянно пытающиеся спорить. На полу, измордованный до неузнаваемости, валялся кто-то в форме обслуживающего персонала. Войновская кивнула на него, не обращая внимания на взгляды солдат:
– На стреме стоял?
– Да.
– Покараульте здесь, ребята… – она посмотрела на собственное тело, покрытое красными разводами. – Мне снова надо помыться. А потом приберитесь там.
И закрыла дверь. Выволокла тело в раздевалку и снова встала под горячие струи. Прикрыла глаза, наконец-то ощутив дрожь всего тела. Но та прошла быстро, сменившись странным ощущением радости – ведь лейтенант Войновская справилась. И в первый раз убила кого-то.
Войновской, чуть позже, пришлось обращаться к врачу-психиатру. Кое-что вылечили, а кое-что она потеряла навсегда, но пока эту потерю она не оплакивала – ее семьей стали бойцы.

Глава 13
Изо всех сил

Самарская обл., город Отрадный (координаты: 53  °22  '00  '' с. ш., 51  °21  '00  '' в. д.), 2033 г. от РХ  

– Скоро будем на месте, старлей. – Азамат подошел к Уколовой. Женя, поддерживая искалеченную руку, стояла у борта. – Немного осталось. Если получится, так дойдем до той самой точки, до бывшего моста. Хотя Зуич не хочет, там река узкая, опасно.
– Понятно. – Женя баюкала ноющие пальцы. – Скоро все может закончиться.
– Или только начаться. Клыч не отстанет.
– Откуда он знает про него? – она кивнула на кота, следившего за рыбами в воде.
– Слухами земля полнится. Я не прятался от него, это глупо. Несколько раз убивал подосланных людей. Я же нужен ему живым.
– Тебе не страшно?
Азамат не ответил. Развернулся назад, к каюте.
«Арго» не пыхтел двигателем. Зуич вывел судно в сумерках, включив водометный двигатель. По противоположному берегу днем несколько раз, взад-вперед, проскакали разъезды – Клыч не оставлял поисков, старался найти следы беглецов.
Сумерки свалились разом, окутали сгущающейся темнотой, оплели вновь разошедшимся дождем. Навесы над палубой из плотной промасленной кожи провисли, отяжелев от воды. Капли, крупные и тяжелые, барабанили очередями из «Утесов», звенели по металлу. Уколова, нацепив выданный плащ от костюма химзащиты, торчала на носу, наплевав на сырость и занывшую руку.
Река мерно бежала вперед, качала «Арго» на волнах. Глубина манила, заставляла даже в сумерках всматриваться в нее. Накатывала непонятная тоска, заставляя Уколову торчать здесь одной, наедине с собой, с мыслями, с будущим и прошлым.
Сзади покашляли. Уколова обернулась, увидев Митрича. Пожилой водник, смущенно глядя снизу вверх, потянул ее за рукав.
– Что?
– Это… пойдемте. Ну, надо, в общем.
– Вам надо?
– Нет, тебе. Пойдем.
Что сказать в такой ситуации? Уколова вполне отдавала себе отчет участия седого мастера на все руки в ее собственной жизни на текущем ее витке. Не уважить его просьбу было бы глупостью. Или бестактностью. Или просто грубостью.
На не таком и большом судне Митрич умудрился устроить крохотную мастерскую. Встав боком рядом с тисками и верстачком, Уколова терпеливо ждала.
– Рукав задирай, а еще лучше, сними плащ. И руку дай. – Митрич требовательно показал на верстак. Мол, сюда клади. И стоял, терпеливо ожидая.
Уколова замерла, не решаясь. В голове крутились картинки, одна хуже другой. Мелькали топор, большой тесак, зубастый пресс, ножовка… и все с одной целью – отхреначить ее многострадальную руку.
Вместо всех этих ужасов на верстаке оказалась странная конструкция. Металл, кожа, ремни. Уколова усмехнулась. Уменьшенная копия агрегата, сделанного Митричем для шкипера «Арго», не иначе. Ну, да, так и есть – вон, полукруглая рамка, наверняка ложится на предплечье сверху, помогая направлять ствол в нужную сторону. Крепление под оружие, чтобы стрелять и менять магазины левой рукой.
– Это мне?
Митрич кивнул. Достал из рундука «Кедр». Уколова присмотрелась, понимая, что этот молчаливый оружейник уже сделал изменения не только под ее здоровую, левую руку, но и под покалеченную правую. Но ведь не мог же он сделать это так быстро, да еще вне нормальных условий и мастерской?!
– Для Зуича делали?
Оружейник кивнул, прикладывая ПП к креплению на руке Жени. Закрепленный несколькими хомутами, «Кедр» лежал не то чтобы удобно, но и не так плохо, как ожидала Уколова. Правой стороной прижимался к руке, оставляя свободной затвор, предохранитель и давая возможность спокойно менять магазины слева. Дополнительная рукоятка, закрепленная у передней стенки ствольной коробки, шла вниз, под покалеченные пальцы.
Женя попробовала ее сдвинуть, со щелчком прокрутив к себе. Пальцы, разом крикнувшие от боли, легли на гладкий пластик даже удобно. Митрич протянул магазин. Уколова покрутила его в левой руке, примериваясь. Щелчок не задержался, так что теперь Женя оказалась даже вооружена.
– Пользуйся, – буркнул Митрич, положив на верстак подсумок и портупею. – Непривычно, потренироваться бы тебе… да не судьба.
Она вышла, встав под навес. Дождь не собирался утихомириваться, хлестал жесткими злыми плетями, смешиваясь с ветром. Тот, подлец, неожиданно сыпанул в лицо и за отвороты рукавов горсть острых мелких льдистых градинок. Уколова, передернувшись, пошла к себе. Торчать снаружи становилось невыносимо. «Арго» ощутимо тряхнуло.
– Лейтенант! – Азамат оказался рядом, держал наперевес совершенно ужасный по калибру дробовик. – Держись рядом.
– Что случилось?
– Не что, а кто. Пока непонятно. Зуич уже с десяток минут ждет нападения. О, тебе сделали пулялку?
Женя кивнула. Под днищем, со скрежетом и скрипом, что-то проплыло. Или кто-то. Уколовой очень хотелось, чтобы «что-то», бревно-топляк, к примеру. Представить себе, каким местом надо так пройтись по металлу, не получалось.
– Иди к Зуичу, – попросил Азамат. – Там безопасно. Относительно, конечно.
И быстро, насколько позволяла скользкая палуба, побежал к «Утесу» на носу.
Зуич сидел на своем кресле, все такой же хмурый и чем-то недовольный. Подмигнул Жене, одобрительно кивнул, глядя на новое приобретение.
– Ну, надеюсь, пальцы-то заживут, а, красотка? – сплюнул за борт табачную слюну. – Пока ведь что надо, так?
Женя кивнула. Встала сбоку. Чего-то не хватало.
– Подожди, кто на корме-то?
– А никого… – Зуич покопался в карманах своего безразмерного плаща, выудил яблоко. Желтое, крепкобокое, с налипшими кусочками махры и крошек. Протер об отворот, задумался и протянул Жене. – Угощайся.
– Да нет, спасибо. Что происходит-то?
Зуич пожал плечами.
– Осень, голод надвигается. Вот они сейчас нас жрать хотят. Водные, в смысле. Слышала, под дном прошелся кто-то?
– И?
– Ну, скорее всего, клешень это. Рак, то есть. Только большой, такой… с половину тебя будет.
– И много их тут?
– Немало. И не только их.
– И никого на корме?
– Кто-то должен следить за машиной. Из Митрича стрелок, как из меня балерина. Я смахиваю на балерину?
– Ленты заряжать он сможет?
Зуич зараз откусил половину яблока, задумчиво посмотрел на него и отправил в рот остатки. Сосредоточенно засопел, пережевывая.
– Фмофет…
– Гони его на корму. – Уколова взяла себе широкополую странную штуку, замещающую Зуичу головной убор. – Шляпу твою возьму, флибустьер?
– Это зюйдвестка… А так-то бери, конечно. Там сейчас… ветрено и сыро.
Тут оказалось не просто «ветрено и сыро» – на корме, открытой дождю и ветру, сносило с ног налетающими резкими порывами. Ноги разъезжались по склизким доскам, не помогали даже широкие резиновые полосы, крест-накрест набитые поверх них. Уколова несколько раз чуть не упала, спас лишь качающийся от ветра фальшборт.
ПКТ, тоскливо свесив стволы вниз, попался вовремя. В борт ударило странно высокой волной, Женя схватилась за чехол, подавшийся под пальцами, растопырилась над темной пустотой внизу. Из воронки, оставляемой двигателем, показалось на миг страшноватое рыло, пошевелило мордой с пучками длинных хлыстов, скрылось. Сзади, прямо за капюшон, больно натянувшийся по горлу, ухватилась чья-то рука.
– Ты осторожнее. – Митрич покосился вниз. – А если бы я не успел?
– Спасибо. – Женя выдохнула. Черные огромные бусины глаз, смотрящие на нее из воды, пока не пропали из памяти. – Помогите расчехлить.
На чехол к пулемету шла та же самая кожа, что и на навесы. Промасленная, она не пропускала воду к металлу, но и скользила – будь здоров. Отяжелевшая от сырости, сбросившая под ноги несколько литров воды, упала на палубу, открывая уже снаряженный ПКТ. Уколова встала под наплечные дуги, дожидаясь, пока Митрич поможет набросить их плотнее. Попробовала гашетку большим пальцем левой ладони.
Выходило не особо удобно, а правая рука взорвалась вспышкой боли. Пришлось одновременно стискивать и ладонь, и зубы, наплевав на белые раскаленные круги перед глазами. Она всхлипнула, заметив красноватые пятна, появившиеся на бинтах.
– Ты как? – Митрич, испуганно косясь на реку, звенел лентами. – А?
– Нормально… – прошипела Женя сквозь зубы, стараясь свыкнуться с болью, радостно накинувшейся на потревоженную руку. – Патроны обычные?
– Кто ж на реке обычными-то стреляет? – удивился старик. – Бронебойные, зажигательные, осколочные.
– Откуда осколочные, а? Это ж семь шестьдесят два…
– Откуда, откуда? Отсюда. – Митрич пальцем постучал по лбу. По ее. – Голова нужна чтобы ею думать, а не только, чтобы в нее есть.
– Ладно. – Уколова вцепилась в затворы, еще раз всхлипнула, потянув их на себя, толкнула назад. Пружины, тугие, хотя и хорошо смазанные, щелкнули. – Ну вот и славно, вот и хорошо.
К каплям от дождя, протекающим где-то через прохудившуюся кожу зюйдвестки, примешивался пот. Слабость накатывала потихоньку, грозя перерасти во что-то похуже. Лишь бы выдержать, лишь бы отбиться. Не верить водникам, знавшим реку досконально, не стоило. Да и вон…
ПКТ загрохотал, дернувшись в ее руках. Дуги смягчили часть отдачи, убрали ее в с плечи, но Уколовой хватило. Пальцы, затрясшиеся и вибрирующие, превратились в осколки стекла, шевелящиеся под кожей. Она крикнула, продолжив огонь.
Река вскипела сразу в нескольких местах. К судну с пяти направлений двигались буруны. И пусть пока их скорость не казалась большой, но обманывать себя было глупо. Схватку «кто убежит, а кто догонит», явно выигрывали живые организмы, а не хитроумная машина. Дождь и сумерки мешали разглядеть что-то точно, но в одном Женя была уверена – ее первая очередь не остановила ближайшую цель.
– Щас, щас!!! – Митрич торопливо оказался сбоку, начал сдирать чехол еще с чего-то. – Стреляй, стреляй!
А то она не понимала! Спаренные стволы загрохотали чаще, поливая буруны очередями. Зажигательные оказались как нельзя более вовремя, давали возможность хотя бы как-то проследить директрису. Под дно «Арго» опять ударили жестким и твердым, корму чуть подкинуло, и последние очереди ушли в хмурящееся серой мглой небо.
Митрич, беззвучно шевеля губами, шептал что-то. Может, даже молился, кто знает? Было от чего.
Река кипела. Река рвалась к судну и вкусным человечкам на его борту. Река оскалилась сотнями зубов разных размеров и форм. Река старательно тянулась к манящей плоти клешнями, щупальцами и даже подобием рук.
Уколова стреляла, стараясь экономить боеприпасы, а в голове билась одна-единственная мысль: «Ну, как можно было так расслабиться и не понять того, что здесь на самом деле самое опасное и страшное?!!»
Антон Клыч с его безумными глазами и страстным желанием причинить боль, не шел ни в какое сравнение с водными. Он явно хотел узнать нужное ему, пусть и наслаждаясь при этом причиняемым насилием и упиваясь своей властью на ней. Но съесть Уколову в его планы совершенно не входило.
Клешень… словечко водники подобрали точное, прямо попадание в десятку – огромные клешни, зазубренные и шипастые, даже в наступающей темноте виделись сразу, несмотря на обилие прочего добра вокруг, пусть и рангом поменьше.
Уколова стреляла. Стреляла, забыв о скрытности. Стреляла, шипя от боли, но наплевав на нее, отодвинув в сторону. Стреляла, отсекая в голове количество потраченных патронов в ленте. Стреляла интуитивно, порой на звук, не видя ничего точного. Стреляла по мелькавшим в волнах поблескивающим силуэтам. По гривастым головам. По жестким хлыстам усов. По зеркальной чешуе. По шипастым спинам.
Вспыхнул острый белый свет слева. Митрич, наставив вперед несколько «Лун», уже торопился набивать следующие ленты. Две коробки, захваченные мастером с собой, ждали своей очереди.
Лучи прожекторов, соединенных в связку, рассыпались конусом. Уколова на миг замерла, наконец-то увидев это…
Река кипела, разбегаясь волнами от быстро догоняющего «Арго» толпы водных мутантов. Да, их не было и сотни, и даже пяти десятков Уколова не насчитала бы, но и тех, что гнались за ними, хватило за глаза.
Она смогла остановить где-то троих, не более. И из них всего одного крупного, того самого клешня. Черный шерстяной недомерок с кожистыми плавниками на шести конечностях явно не в счет. Второй мутант, та самая водомерка, непомерно разросшаяся насекомовидная страхолюдина, чуть не добралась до борта своими тремя лапами с пилами на концах. Ее Женя срезала двумя очередями подряд, никак не меньше. Расклад выходил не самый лучший – преимущество явно было за водными.
С носа доносился грохот КПВТ, заставляя нервничать еще больше. Темп стрельбы Азамат держал быстрый, стало быть… Стало быть впереди все еще хуже. Борта, прикрытые откинутыми острыми «шипами», держались, хотя все чаще «Арго» кренился то на одну, то на другую сторону. Следом за каждым наклоном слышались громкие плюхи от соскальзывающих в воду тел.
Но ей хватало забот и здесь.
Выпрыгнувшую полностью из воды помесь ящерицы и солидных размеров рыбины (или рыбину, отрастившую лапы с хвостом) Женя сбила в полете. Развернулась к повисшим на «рогах» странноватым земноводным, больше всего похожим на огромных жаб, обладающих солидных размеров зубами и конечностями, подозрительно напоминающими человеческие. Металл «шипов» еле слышно трещал под их весом. Корма дрогнула, когда к трем хмурым бородавчатым мутантам присоединилась еще одна товарка.
Очереди прошлись по ним, как горячая вода по талому снегу. Прочертили влажные следы по плоти, с чавканьем принявшей в себя пули. Крайняя из «жаб», невыразимо грустно квакнувшая и сморгнувшая выкаченными глазами, отцепилась неохотно, но все же упала вслед за остальными. ПКТ стучал дальше, шипя, паря раскаленными стволами. Дождь не успокаивался, мешая Уколовой.
Она продолжала стрелять, уже полностью войдя во вкус боя. Старалась не упустить ни одну мелочь, поймать вовремя любое движение, ударить короткой экономичной очередью. Пулемет уже один раз замолчал, жадно лязгнув последними звеньями лент. Митрич подскочил, с хрустом подтащив по доскам новые коробки, зазвенел, протягивая металлических змей, щерившихся блестящими головами маленьких смертей. А Уколовой пришлось волей-неволей опробовать ее новинку. «Кедр» и она сама не подвели.
Спасло небольшое расстояние и поворот, куда «Арго» вписался с грацией перекормленной индоутки. Облепленный голодными злыми водными, кораблик упорно шел вперед. А Жене, на несколько секунд оставшейся без надежнейшего ПКТ, пришлось спасать их с помощью кургузого пистолета-пулемета. Если бы не девять миллиметров, если бы не они…
От первых же выстрелов по пальцам прошла дрожь боли, но она стиснула полыхнувшие огнем зубы, наплевав на раскрошенные пеньки нескольких. «Кедр» бил точно и кучно, шпигуя нападающее зверье свинцом и сталью. Широкие шпеньки снарядов, упакованных в серую наружную оболочку, сыграли свою роль с честью.
Кромсали больную плоть водных, хрустели хитином и хрящами, раскурочивая лобастые, приплюснутые, вытянутые и шишковатые головы. Прошивали насквозь плотное вязкое мясо, вынося наружу клочья плоти, дробя тонкие, хотя и прочные кости. Деформируясь, продолжали свой путь внутри тела, отшвыривая в воду самых назойливых.
Женя палила недолго, пока не привыкнув до конца, но осознавая только одно: не выйдет – погибнет. Страх за собственную жизнь помогал, подгонял самым лучшим средством, острым и пробирающим насквозь кнутом адреналина. Жить хотелось. Очень сильно.
Данг! Данг! Данг!
Безмолвно раскрывший широченную пасть рыбочуд, чуть не доставший возившегося Митрича, улетел вниз, в кипящую ледяную воду.
Данг! Данг! Данг!
Три пули подряд с жутким хрустящим звуком разнесли спинной панцирь клешеня, брызнувший осколками, сумевшими даже срубить небольшое щупальце мелкого острозубого нахала, упорно карабкавшегося на борт.
Данг! Данг! Данг!
Наискось, слева направо, очередь прошлась по приземистому созданию, очень сильно смахивающему на человека, давно и прочно живущего под водой. Тот молча упал на палубу, скрипел твердыми крючьями ногтей по доскам, выдирая щепки и никак не желая умирать.
Добил его освободившийся Митрич, плачуще трясущий жидкой бороденкой, ударил багром, пробив выпуклый, зеленовато отсвечивающий затылок.
ПКТ загрохотал снова одной единой волной, с левого на правый борт, бил по торчащим «шипам», по облепившей их водной больной плоти, стремящейся победить самого страшного врага – голод.
Правая рука, превратившаяся в угли, стреляла разрывами и вспышками раскаленной боли. ПКТ продолжал вести огонь. Уколова, разинув рот в монотонном крике, спасала свою собственную жизнь.
Вокруг упавших тел вода бурлила, не давая им погрузиться сразу. Погибших мутантов драли на куски живые, те, что поменьше. Звенья пищевой цепочки, ожидавшие холода с морозами, не упускали возможности пропитания, и оказаться кормом этих низших звеньев Жене категорически не хотелось.
Митрич быстро зарядил новые ленты и, оскальзываясь, бросился куда-то к шкиперу. Уколова осталась наедине с поразительным количеством живых существ, жаждавших добраться до нее. Продержаться она могла не более двух минут. Что потом? Она не знала.
С грохотом, подпрыгивая ребрами по палубе, Митрич прикатил пластиковый пузатый бочонок. Спрятавшись за Женей, что-то колдовал с ним, хрустя отрываемой липкой лентой.
– Помоги, прикрой! – придушенно крякнул мастер, видимо, закончив. – Сейчас высунусь за борт, не хочется на ужин к ним попадать. А надо сильнее катнуть, чтобы на метр отойти.
Уколова покосилась на него совершенно дикими глазами, не поняв до конца, что тот сказал. Уши звенели от грохота выстрелов, от лязга разлетающихся гильз, от натужного гудения водомета и начавшей наконец-то набирать обороты паровой машины. Но что делать, она поняла.
Мастер высунулся за борт чуть ли не по пояс, едва не пропав. Женя могла и не успеть, но справилась, наклонив стволы под немыслимым углом и громко заорав от холодного огня, растекшегося по руке от пальцев и до самого плеча. Бочонок, блеснув в лучах прожекторов, булькнул в воду. Несколько водных тут же метнулись за ним.
– Прикрой лицо! – заорал Митрич. – Ну!
Река вспучилась, осветившись изнутри. К грохоту стрельбы и моторов добавился низкий рокот, вырвавшийся из-под черных волн. Пламя, жадно лизнувшее водных, появилось практически тут же, заревело, сразу мазнув сухим обжигающим плащом, заставило Женю пригнуться к полу.
Вспышка резко осветила сгустившуюся темноту. Огонь, забив на дождь и реку, бушевал там, где представить его казалось невозможным. Стена пламени, рыжего, с черными полосами, едко пахнущая сгорающими химикатами, отгородила «Арго» от преследователей. Те остались за ней… либо в ней.
Уколова, выдохнув, машинально провела рукой по лицу. Посмотрела на ладонь, ставшую черной, потрогала голову. Зюйдвестки как не бывало, да и прическа у нее снова изменилась. От коротко обрезанных волос остался форменный ежик, ничуть не больший, чем у штурмовиков СБ. Она села прямо на палубу, больно ударившись об доски. И засмеялась. Смеялась и плакала, слушала звуки стрельбы КПВТ и не хотела идти на нос. Вытирала слезы, размазывая по лицу сажу от дотянувшегося пламени, и не могла заставить себя встать.
– Эй! – Митрич потрогал ее за плечо. – Ты как?
– Что это было?
Он не ответил.
– А, понятно. Ноу-хау, ну-ну. А что ж ты, старый пень, сразу бочку свою не прикатил?
Оружейник пожал плечами. Виновато заглянул в глаза Жени.
– Думал, прорвемся…
– Думал он… обалдеть, мать моя женщина… Так мы и не прорвались!
– Это ничего, ничего. Нам ведь назад еще идти. Для возвращения хотел сберечь.
Он еще раз пожал плечами и тоже присел на палубу. Женя сглотнула, понимая, о чем он думает, и встала. Магазинов в подсумке должно хватить еще на нескольких водных упырей, и стоило помочь Пуле. Да и поздно теперь отворачивать назад. Она отогнала ненужную мысль, вцепилась в фальшборт и пошла на нос. Позади «Арго» все еще продолжало полыхать, и никого из преследователей она не видела.
Судно не просто шло вперед – кренясь, оно развивало небывалую до сих пор скорость. Как Зуич умудрялся вести его в полной темноте, Женя не понимала.
Когда она добралась до носа, грохот КПВТ прекратился. Азамат, устало опершись на шипящий паром пулемет, посмотрел на нее.
– Вроде прорвались. Ты как, лейтенант?
– Жива. Точно прорвались?
– Да. Последний недавно ушел на дно.
Она кивнула. Посмотрела на «шипы», те, что остались относительно целыми.
– Пошли, сбросим тела. И вес убавим, и пожрать дадим тем, кто может рядом плавать.
Азамат покопался под настройкой, выудил багор.
– Я тебе разве смогу помочь?
– А? – он повернулся к ней, взглянул на руку. – Ох ты ж, черт, забыл. Иди в каюту, начинай бинты снимать. Сильно болит?
Сильно? Женя выдохнула. Адреналин в крови успокаивался, и ощущала она все намного сильнее. Ноги затряслись, подгибаясь. До каюты, шаркая и держась за все, что попадалось под руку, она добиралась достаточно долго. Как получится встретить девчонку и потом еще добраться до поселка водников? Как выйти до Бугуруслана? Как оказаться в Белебее, казавшемся сейчас мирным и спокойным родным домом? Женя не знала.
Бинты, намокшие от воды и крови, подавались с трудом. Аккуратно снимая первый слой, Уколова пыталась их размотать, стараясь не плакать. Не получалось. Пальцы, прячущиеся под покрасневшей тканью, странно изогнулись. Сможет ли она когда-нибудь восстановиться? Женя всхлипнула, все-таки не выдержав, и разревелась.
Азамат, войдя внутрь, остановился у самого входа. Смотрел на ее трясущиеся плечи, ничего не говорил. Большой таз в его руках густо парил над горячей водой.
– Женя?
– Что?!!
– Пят’як, сама взялась?! Ну, да, надо перебинтовать, и обязательно обработать. Станет еще больнее. Но не сделаем, выйдет хуже.
Она замотала головой, соглашаясь. Протянула руку, трясущуюся, очень ровно и нервно. Сидела, ожидая всепоглощающей боли, и глядела прямо перед собой. Мысли, только что теснившие друг друга, успокоились, спрятались.
– Ты молодец. – Азамат отжал чистую тряпку, вода побежала в таз. – Очень помогла, держалась. Не представляю, смог бы я сам так же себя вести, честно. Выдержать такое на моей памяти смогли не многие. Надо же, из спарки палить с переломанными пальцами…
Вода снова забулькала. Женя хотела сцепить зубы. Но сейчас, в тепле каюты, без десятков голодных рыл за кормой, не могла. Обломки вспыхивали искорками, отдавая по всему лицу. Левая щека изнутри оказалась чуть ли не прокусанной насквозь остатками клыка, торчащими костяными лезвиями вбок.
– Хотя чего только не видел вроде бы. Знаешь, как-то, где мы были… а, точно, мотались летучкой между Стерликом и Давлеканово, порядок наводили. Так ребятки наши отыскали, представляешь, «зилок», такой, старенький вроде, но целый. Законсервированный, что ли. Весь в солидоле и еще какой-то смазке. Еле ее отчистили, пластами так и падала. Густая, воняет, а надо убирать. Ну, так вот, лейтенант, представляешь, какая катавасия то случилась… руку поверни торцом. Слушаешь?
Уколова вздохнула. Да, она слушала. Сидела в тесноте крохотной конуры судна мутантов, подставляя искалеченную руку самому настоящему уголовнику, согласно букве закона Новоуфимки, и слушала его треп. Про какой-то автомобиль, про смазку, про…
– Ну и, представляешь, какое дело-то. Нам тогда оставаться нельзя было долго на одном месте, а тут, нате вам, автомобиль. И, представляешь, прямо один в один как у нас с зениткой в кузове. Ну, ЗУ-23 подняли, обложили мешками с песком… А, ну да, ты знаешь о чем я. Так, пальцы попробуй расслабить, а то помешаешь. Ну, вот, слушай дальше. У нас, значит, старенький «зилок», а тут совсем новый. Только он на газу, все под газ и что делать? Так наш зампотех, не будь дураком, вызывает к себе водил и говорит: ночь времени, заменить все необходимое и перевести машину на бензин. И все, хоть стой, хоть падай. А на улице мороз, градусов под тридцать, в здании места нет, есть только под навесом. И пацаны всю ночь разбирали-собирали, крутили-вертели, хрен к носу прикидывали, но дело сделали. Поверни ладошку, лейтенант, положи, посмотри.
Уколова повернулась к нему, открыв рот. Посмотрела на собственную перебинтованную ладонь, на светлый и чистый бинт, на довольно улыбающегося Азамата.
– Ты все сделал?
– Все. Не стоит говорить спасибо, заслужила.
– Тебе лекарем бы быть, Пуля. – Уколова шмыгнула носом. – Все зубы заговорил.
– Сейчас посмотрю, может травка осталась у Зуича. Запарю, а то, думаю, непросто тебе приходится. Ноют?
Женя коснулась языком одного из обломков, вздохнула. Если бы только ныли…
– Ладно, ты посиди, я сейчас приду.
Когда Пуля вышел, Женя прилегла. Усталость мягко захватывала все сильнее. Появился легкий озноб, и она натянула по самые глаза пахнущее соляром еще одно шерстяное одеяло, когда-то синее, сейчас вытертое и застиранное, но теплое, с еле проглядывающим теперь потешным мишкой. Наверняка детское, бывшее любимым для какого-то малыша.
Чуть согрелась, уже не ощущая тела, начавшего проваливаться в сон. Женя старалась ухватиться за собственные мысли, но не справлялась. Проваливалась все глубже и глубже, летя через воспоминания, что-то непонятное и цветное, не имея никакой возможности справиться с дремой.
Азамат поставил кружку с отваром на столик, подпер с двух сторон стеклянным шаром с искусственным снегом внутри и незаметно отстегнутым «Кедром». Хитрую конструкцию Митрича, как ни старался, снять не получилось. Уколова спала некрепко, вздрагивая, и будить ее Азамату не хотелось. До самого главного места пути оставалось не более часа. Если повезет, то ночь у них пройдет спокойно. А утром станет ясно – что и как делать.
Он набросил поверх одеял, еле прикрывающих Уколовой ноги, бушлат, достав его из шкафчика. Поправил шерстяную ткань, натянув его девушке на нос, и вышел.

* * *

Во сне Уколова шла по улицам родного города, того, где родилась. Того, каким он был до войны. Цокала крохотными набойками лакированных туфелек, держа маму за руку, и с любопытством крутила головой по сторонам.
Светило теплое солнце, пахло свежими, совсем крохотными зелеными листиками распустившихся деревьев. Люди вокруг довольно улыбались, сверкая солнечными очками, у кого только купленными, у кого дождавшимися своего времени с прошлого лета. Мама маленькой Уколовой любила очки большие, как из глупого мультфильма про львенка и черепаху. Маленькая Уколова его не любила, постоянно прося включить «Машу и медведя», и спорила с мамой. Та расстраивалась, но дочку слушала. Черепаха не нравилась Жене. А вот ее очки – да, потому что у мамы такие же. А мама маленькой Уколовой – очень красивая.
Да-да, так и есть. Вон как смотрят на нее много разных людей. Почему-то на маму смотрели всякие дяди, а тети, если и оборачивались, только неодобрительно качали головами. Маленькая Женя многого не понимала, как ни старалась.
И откуда ей было знать, что кто-то завидовал, кто-то смотрел исключительно на ноги, открытые чуть ли не до… в общем, до. Что поделать, если фигура мамы позволяла носить такие короткие юбки? Маленькая Уколова, несмотря на совершенно недетскую серьезность, многого просто не понимала из-за непонятности и очевидной глупости многих моментов.
Важно же что? Большая Уколова, глядя на исчезнувший мир глазами маленькой, услышала собственные мысли и удивилась. Сейчас и здесь, в собственном сне, удивилась поразительно правильной детской логике, той, выстраивающей удивительно простые конструкции настоящего вокруг себя.
Детям доступно многое, закрытое для взрослых. Их мир поразительно логично выстроен и наполнен четкими цветами и ощущениями. Там, где ставшие серьезными и много чего умеющими большие люди выстроят проблему из ничего, ребенок всегда найдет единственно верное решение.
Обиделся самый нужный и близкий человек? Заслуженно, потому что ты вела себя плохо? Подошла и обняла, прижалась, засопела маме в ухо, и все. Все! Потому что любовь есть великая и всепрощающая сила. Понятно, что маленькая Уколова думала не так, но взрослая Женя, наблюдающая за добрым и теплым миром вокруг, заливаясь невидимыми слезами, соглашалась с малышкой полностью.
Она слушала разговоры, смотрела на людей, таких беззаботных и не ожидающих настоящего горя, озабоченных только сиюминутными глупыми надуманными проблемами, и кричала, не слыша себя. Ведь скоро все вокруг ждал самый настоящий конец, пылающий тысячами доменных печей, сжигавших в себе яркие обертки жизни, ослепляющий миллионами вспышек, опаляющих вытекающие глаза, сносящий пепел рухнувшего мира ударной волной. А они, те, кто спускал отпущенное время на глупости, даже не догадывались об этом.
Какая глупость кружила вокруг, занимая чуть ли не каждого?
Хватит ли денег на поездку хотя бы в Египет? Да пошла ты в пень, дура тупая! Сидят ли джинсы как надо, и не стоит ли купить еще одни же, раз распродажа? Я лучше, а все получают только другие! Почему вон та корова может себе позволить такую сумочку, а ты мне не можешь? Да, именно такая свадьба нам нужна, и никаких скромных посиделок с семьями, все должно быть как у Машки! Из-за чего меня уволили, и как быть дальше, ведь платить банку надо через неделю? Надо купить обязательно розы, только розы! Как достала сессия, как достали преподы, почему никто меня не понимает? Ковальчук зажрался и продался, никто не хочет играть просто за страну!
Большая Уколова слушала их, смотрела, сжав губы маленькой, и хотела подойти к каждой и каждому, достучаться, сказать, донести самое важное, а не выдуманное ими. Очень хотела поделиться собственными знаниями, своим опытом, болью, обжигающей сейчас большую часть тела даже во сне.
Зачем тебе Египет, если можно отдохнуть и загореть здесь, у нас, не влезая в кредит? Может, она и глупая, но она же тебя любит не за машину, не за модную щетину, не за накачанный пресс, что же ты наговорил?! Плохо сидят, так как они узкие и маленькие. Похудей или купи что-то по размеру и не смотрись так глупо! Не ленись, а еще лучше найди свое дело и только в нем добейся своего собственного лучшего результата, получив все то, что получает кто-то за тебя. Просто не ленись! Не может купить тебе сумку, и что? Зато ты учишься и не работаешь, и он тебе позволяет это делать! Для чего тратить не только скоро переставшие быть нужными деньги, но и нервы близких, затевая глупую дорогущую свадьбу? Потрать эти деньги на путешествие, а вовсе не на половину дня, выпущенную впустую! Уволил из-за невнимательности. Не стыдись, займи денег у родителей и найди любую работу хотя бы на время! Купи самые обычные ромашки, они всегда и везде хороши! Достала сессия? Сходи в армию или хотя бы просто поработай немного, не сидя на шее родителей! А Ковальчук может делать что хочет, потому что никто никому и ничего не должен!
Сотни людей, живущих спокойной и размеренной жизнью, ссорились из-за ерунды, злились сами на себя, искали лучшее в худшем и совершенно не задумывались о будущем на самом деле.
Большая Уколова, покрытая засохшим потом, чужой и своей кровью, с неработающей правой рукой, не знающая даже следующего часа, плакала во сне, жалея и ненавидя одновременно…

* * *

Азамат стоял рядом с Зуичем, потихоньку прижимавшим «Арго» к правому берегу.
– Как там твоя подружка? – водник жевал табак и хмурил брови. – Живая?
– Она молодец.
– Она шляпу мою проеб…ла, молодец твоя. Кто мне ее компенсирует, самую настоящую зюйдвестку, э?
– Не ной, Леш, тебе не идет.
– Ну да, не идет, – покладисто согласился шкипер. – Что делать думаешь, Пуля?
– Чего тут думать? Встретить, если получится, девушку, и добираться назад. Лишь бы она добралась вовремя и на место.
– Клыч нас найдет. Такой переполох на реке устроили, что к гадалке не ходи – найдет.
– Это непременно. – Азамат покосился на левый берег. – Я уйду к нему, если что.
– Не глупи, друг. – Зуич погладил кота, устроившегося на рундуке рядом со штурвалом. – Кто твою образину вот эту будет кормить, холить и лелеять?
– Тебе завещаю.
– Не глупи, – повторил Зуич. – Мы сможем уйти по реке, прорвемся. Ты, дружище, скотина еще та, но мне без тебя станет скучно. Слово чести.
– Посмотрим. Не боишься притащить Клыча и его гоп-компанию в поселок?
– А то они про нас не знают… – Зуич сплюнул жвачку. – Все равно как-нибудь, но пересечемся где-то. Я давно нашим предлагал раздавить этого клеща ненасытного. Может, как раз время и подошло…
– Упаришься его давить, ага.
– Куда деваться? Все равно…
– Да слышал уже. Это, Лешк…
– Что?
Азамат чуть помедлил.
– Скорее всего, мне все равно придется уводить Клыча, и не приведи Аллах еще кого-то от реки. Побеспокойся о лейтенанте и той девчонке. Мне за нее Леночку обещали вернуть.
– Так если ты помрешь, кому оно будет надо? – Резонно поинтересовался Зуич.
– Тоже верно… попрошу старлея.
– Нашел, кого просить. Да она ж нас, мутантов, ненавидит, у нее оно на роже написано. Окажись она у меня без тебя, тюк по башке, и в воду, клешеням на корм и водяному в подарок.
– Да не ворчи ты. – Пуля вздохнул. Резон в словах друга был. – Она поменялась.
– Отож, поменялась она, ну-ну. А я стал вегетарианцем. Веришь, нет?
– Чему?
– Да хоть тому, хоть другому.
Азамат не ответил.
– Вот и я про то же самое. – Зуич снова сплюнул. – Ладно, посмотрим.

Глава 14
Сквозь огонь

Самарская обл., город Отрадный (координаты: 53  °22  '00  '' с. ш., 51  °21  '00  '' в. д.), 2033 г. от РХ  

– Она здесь. – Илья Серый обернулся к Инге. – В городе. И ей страшно. Сейчас девочка снова пропала, скорее всего, на голове шлем. Но хотя бы понять, куда нам двигаться, я уже могу.
– Хорошо, – майор поднесла к губам рацию. – Второй, ко мне.
Командир остался один. На замену погибшей Первой Инга планировала поставить Седьмого, но уже после операции и ее завершения.
Боец появился практически сразу. Инга повернулась к нему, собираясь отдать приказ. Посмотрела в спокойные серые глаза, глядевшие из прорезей маски. Майор помнила их уже несколько лет, три, нет, четыре года штурмовик состоял в ее отряде. Первая пришла раньше, где-то на полгода. По имеющимся данным внутренней службы, Второй и Первая состояли в любовной связи.
«Глупые слова, – Инга чуть прикусила губу, – любовная связь. Глупее только половые отношения».
– Все машины в строю?
– Да, госпожа майор. – Второй стоял ровно, чуть перенеся вес на правую ногу. Никаких эмоций, никаких переживаний из-за погибшей подруги. Для взгляда того, кто не интересуется собственными людьми, их мыслями, стремлениями и желаниями.
Второй, всегда очень спокойный и ровный, злился или нервничал крайне редко. На памяти Войновской такое случалось три раза. Четвертый раз она наблюдала прямо сейчас – еле заметное подергивание верхнего правого века, не больше. Практически неуловимое движение, одно в десять секунд, не более.
Войновская кашлянула.
– К танку обязательно приставить две «Выдры». Оставшуюся пустить между «Тайфунами», в авангард целые квадроциклы. Четвертый оставить в арьергарде. Танк идет до входа в город после машин. Разделяемся вот здесь.
Палец майора уперся перекресток на карте.
– Здесь кольцо. «Выдра» и квадроцикл уходят налево и добираются до перекрестка улиц Ленина и Гайдара. «Тайфуны» и квадроциклы идут здесь, выходя на улицу Нефтяников. Танк, наливник и бронеавтомобили поворачивают вот здесь и идут по улице Победы. Так, Илья?
Серый кивнул.
– Да, она где-то именно вот здесь.
– Целый микрорайон. – Второй поправил модернизированный АН-94. – Санитарная часть?
– Серьезнее. Целый городок. – Инга сложила карту. – Я хочу попросить тебя… Руслан.
Глаза Второго метнулись к ней.
– Береги ребят. Ты пойдешь во второй группе, найди кого-то для первой.
– У меня есть предложение, госпожа майор.
– Да?
– Не стоит мне пойти с первой группой? Она наиболее слаба в плане огневой мощи и количества бойцов.
– Нет. – Войновская сжала его предплечье. Хотела пожать плечо, но смять защитный щиток она явно не смогла бы. А трепать ради проявления каких-никаких, но чувств, амуницию – глупо. – В первой группе пойдет Илья и с ним Шатун. Ты согласен, Илья?
– Полностью.
– И хорошо. Выдвигаемся через три минуты. До кольца идем с расстоянием в три метра между машинами. Что такое?
Инга повернулась к Второму. Боец молчал настолько красноречиво, что стоило задать вопрос.
– Шатун?
Хм. Инга вполне его понимала – словам Шатуна многие не поверили. Сначала не поверили. Но здесь, на развилке, правда стала ясной и четкой.
Никаких следов аномального зеленого тумана. Квадроцикл с пробитым двигателем и изрешеченным корпусом. Пробоины от пуль семь-шестьдесят два, более того, вполне понятно, что били очередями из пулемета. Тело обнаружилось лишь одно.
Восемнадцатый, явно брошенный кем-то из местных трупоедов, нашелся под развалинами скособоченного домишки. Кроме разорванных зубами мышц левой ноги, ничего, никаких повреждений. Ни пулевых отверстий, ни от следов клинка, ни гематом или переломов от сильного удара. А вот отравление – налицо. Да так, что видавший виды отрядный медик удивленно присвистнул.
– Второй, Шатун сказал правду. Ты видел.
Второй кивнул.
– Раз так, вперед, по местам.
– Есть.
– Есть.
Инга поднялась на броню одной из «Выдр», держа шлем в руках. Дождь барабанил по металлу, она набросила капюшон парки. Шлем надевать не торопилась, здраво рассудив, что если бы снайпер здесь был, давно бы выстрелил.
Подняла свою любимую игрушку, самый настоящий немецкий «Штайнер». Бинокль выручал ее не раз, в любую погоду показывал желаемое. Инга поднесла его к глазам, всмотрелась в безжизненную пустошь, лежавшую перед ней, одну из многих, увиденных за ее долгую, в полные тридцать лет, жизнь.
Небо хмурилось всю дорогу сюда, лило воду, пользуясь правом долгой осени, но здесь, в шаге от выполнения задачи, оно совершенно озлобилось. Хорошо, что сейчас лишь капало сильными, но не очень частыми каплями. Но майор не обманывалась, видя на горизонте наползающие тяжелые низкие клубы темной густой серости: скоро, не больше, чем через час, польет так, что не спасет ни прорезиненный комплект, ни композитный материал защиты. Если в городке сохранилось хотя бы немного твердого асфальта, это станет благословением.
Отрадный… красивое название. Она покосилась на лежащую на боку фуру с еле заметными номерами пятьдесят пятого региона, чудом не сложившуюся в одну кучу трухлявого металла и пластика. «Радостны…»… кто там радовался чему-то? До Войны многое выдавалось за настоящее. «Веселого молочника» она помнила, особенно хорошо остался в памяти лихо подкручивающий наклеенные усы лицедей в шутовском колпаке. Здесь, надо полагать, что-то схожее. «Радостный мясник», чем черт не шутит.
Хотя… Инга присмотрелась к панораме перед глазами. Пора подавать команду к отправке, но она медлила. Смотрела, стараясь заметить что-то невидимое сразу, но важное, подсказывающее верный вариант. Интуиция шептала: «Смотри!», заставляя искать мельчайшие детали. Стрельба и разрывы гранат, звучавшие совсем недавно, стихли.
Стлавшаяся под сильным ветром грива желтой травы, светлый камыш, идущий от остатков железной дороги. Слепые проемы больших стоячих луж грунтовых вод, выбравшихся наружу. Редкие чахлые кустарники, еле заметно поднимавшиеся из монотонно шевелящейся желтизны. Серая полоска оплывшего асфальта, змеящаяся прямо перед отрядом.
Ржавые, в лохмотьях слезшей краски огромные баки мертвого газоперерабатывающего завода. Черные ребра факелов, стоявших рядом (на одном, еле заметно, все еще полыхал огонек). Накренившийся шпиль в центре дорожного круга, венчающий маленькое зданьице. И хорошо видимые густые заросли впереди, там, где, если верить карте, находились небольшие дачные участки.
Отрадный, город для радостных людей. Инга опустила бинокль. Да, наверное, так оно и было, но не сейчас. Майор покрутила рукой в воздухе, нахлобучила шлем, затягивая ремешок и одновременно устраиваясь на броне рядом с тремя телохранителями.
Мерно заработали движки, засвистели воздухозаборники. Инга прислушалась, ловя какой-то странный сбой, достала рацию:
– Второй!
– Да, майор?
– Какой из «Тайфунов» стучит?
– Тот самый, с радиатором. Но только когда разогревается, скоро пройдет.
– Ты уверен?
– …абсолютно.
Инга махнула рукой вперед, отряд тронулся.
Квадроциклы, надежно вцепившись рубчатыми покрышками в раскисшую землю, вырвались вперед. На одном майор увидела Илью, решившего делать все по-своему. Прерывать операцию не стоило, как бы ей ни хотелось: Серый, подчиняясь ее приказам, все равно был относительно независимым. Приданный на время, он имел возможность обжаловать ее решения после завершения операции. Ссориться с ним не стоило, тем более, пока все шло гладко. Даже слишком.
«Тайфуны», мягко раскачиваясь на мостах, шли ходко. Пулеметчики, торчавшие в люках, прятались за специально наваренными щитами. В одной из машин, разлитый по емкостям, колыхался неприкосновенный запас топлива. Именно его, после высасывания цистерны досуха, она планировала на крайний рывок, уже из Оренбуржья.
Ее «Выдра» шла по правую сторону танка. Даже сидя на броне, Инга ощущала колебания земли под весом гиганта. Стальная громада мягко урчала охладителями двигателя, работающего на термоядерной энергии, спокойно двигаясь параллельно кускам асфальта.
«Разрушитель» имел двух братьев, «Уничтожителя» и «Стирателя». Все три танка создавались перед самой войной по практически невозможной программе автономного выживания с продолжением ведения боя на зараженной радионуклидами территории. Если майор правильно помнила историю страны, то это и на самом деле казалось практически нереальным: расходы на армию и вооружение росли, как на дрожжах, оседая в карманах чиновников, и практически ничего не делалось. Кто знает, не это ли послужило самой причиной Войны, развязав руки тем, кто давно ждал такого шанса?
Как бы там оно ни вышло уже давным-давно, но Орден стал счастливым обладателем трех машин, похожих и разных по вооружению, защите, выполняемым функциям. Все три танка обладали яркими индивидуальными чертами, отличаясь не только внешне, но и внутренне. И одновременно казались схожими.
Ингиного плеча коснулся один из охранников, показал вперед. Она кивнула, похлопала бойца по руке. Понятно, что она сама видела все необходимое, но и участие каждого из них было важным. Кольцо приближалось, становясь ощутимо видимым в конце прямого участка дороги. Слева, рыжея дырявыми бортами, потянулись громады газовых цистерн. Некоторые, поодаль, распустились вверх острыми лепестками железных бутонов. Взрыв? Почему же тогда не все хранилища рванули одновременно?
Хотя… если вспомнить взятый штурмом поселок на юге области, защищаемый на пару с людьми совсем странными волосатыми огромными «чубакками», то что говорить? Уж существо, вполне понимающее человека, покрытое с ног до головы густой шерстью, страннее никак не меньше целых стальных баков с еле заметной надписью «Роснефть».
«Ленточка» шла ровно, прямо по плану Войновской. Дождь, угаданный Ингой, уже начался. Крупные сильные капли превратились в мелкие и частые, они набирали силу, колотили все быстрее. Квадроцикл, идущий первым, уже несколько раз вилял из стороны в сторону, стараясь справиться с грязью.
Перед кольцом машинам пришлось выбираться на разбитую дорогу, по очереди, рыкая двигателями. «Разрушитель», забираясь предпоследним, стряхнул с покатых боков поток воды, заворчал, цепляясь гусеницами. «Выдры» выскочили бойко, чуть накренившись в сторону.
Группа Ильи ушла вбок. Майор проводила их взглядом, понимая, что самая опасная часть операции начинается именно сейчас.
Станция, закрепленная у левого плеча, хрипло каркнула голосом Серого:
– Пожелаешь нам удачи, майор?
– Удача нужна ленивым. Успеха, Илья.
– И тебе тоже.
– Не подставляй моих ребят.
Он не ответил. Три машины, взвыв высокими оборотами, уходили налево, скрываясь за вставшей пеленой падающей воды. Войновская поправила сползающий ремень автомата, снова наблюдая только за тем, что творилось впереди.
Кольцо они прошли без затей и задержек. То ли местные нечеловекоподобные обитатели начали укладываться в спячку, ожидая зимы, то ли дождь действовал на них угнетающе и депрессивно. Правда, стела на кольце никак этого не демонстрировала, если не наоборот – скорее всего, весь декор ее наружной части был делом рук человеческих.
Кресты, окружавшие кольцо изнутри, сварили, скрутили и стянули вместе проволокой из уголков и труб. Этакая своеобразная смесь новогодней елки и столба для жертвоприношений. Останки, развешанные по ним, были разной степени сохранности: от закрепленных скелетов, кое-как не развалившихся, до относительно целых фрагментов тел и конечностей. Смрад от них пробивался даже через дождь. Венцом странной экспозиции стоило считать пирамиду черепов, сваленную у разрушенного зданьица ГИБДД под стелой.
– Веселые ребята здесь живут, госпожа майор. – Девятый, снайпер, сидевший рядом, меланхолично жевал полоску вяленого мяса. – Дикие совсем.
– Ты прав. – Инга поднесла бинокль к глазам. У нужного для второй группы перекрестка мелькнуло несколько фигур. – Наши обычные друзья, дикие обитатели бывшей цивилизованной страны.
– Ничего, это дело поправимое. – Пятнадцатый, переложив удобнее ПК, зевнул. – Люблю свою работу. Чувствую себя хирургом, удаляющим опухоль.
Инга не ответила. Бойцы правы. Именно опухоль на теле многострадальной земли, и эту опухоль надо удалять и лечить, пусть и жесткими способами. Ей и отряду не привыкать наводить порядок. И сюда они тоже вернутся и сделают все необходимое, а кто останется недовольным и решит заявить об этом, тот пожалеет. Лес рубят – щепки летят.
– Ухожу по своему вектору. – Второй, сидя у башни «Выдры», помахал рукой.
– Да. На связи.
Машины ушли вбок, двигаясь к двухэтажкам, хорошо заметным среди высоких сухих деревьев. Инга присмотрелась к окружающим зарослям: кто бы ни промелькнул здесь, на перекрестке минуту назад, их уже не видно. Нехорошо. Вести контрпартизанскую борьбу с одичавшими местными или мутантами тяжело, это Инга проходила и уже не раз. И каждый, это она помнила хорошо, оставлял у нее не больше половины отряда.
«Разрушитель», лязгая траками, двигался вперед. Одна из «Выдр» выскочила перед ним, шарила стволом орудия 2А42 по относительно целым развалинам и совсем уж никакущим руинам. Инга, сидящая на броне замыкающей машины, и сама рыскала глазами вокруг. Главная драгоценность отряда, топливная цистерна, находилась в ее группе. Четырехосный грузовик, собранный на базе опытного КрАЗа, долгие годы простоявшего на консервации одной из частей Донгуза. Многотопливный двигатель ЯМЗ, вручную перебранный техниками до мельчайшей детальки. Тяжелая, с двойными стенками, коробка самой цистерны. Навесная активная броня, наваренные сетки против гранат и защита от пуль до девятимиллиметрового калибра и осколков. Как же скрипели зубами магистры Ордена, подписывая заявку на ее использование. Инга усмехнулась, вспомнив их кислые лица.
– Майор! – голос проходил через динамик станции плохо, скрежеща и пропадая. – Вижу движение впереди.
– Всем внимательно. – Инга подняла своего «Никонова». – Связь у всех плохая?
– Да.
– Хуже некуда.
– Да.
– Майор, меня слышно?
– Илья?
– Да. Ты у меня квакаешь, Войновская.
– Самое главное, чтобы ты у меня не захрюкал.
– Здесь что-то не так… с…номал… Электр… Поняла?
– Да. Все, закончить сеанс.
«Выдра» выехала на перекресток. Справа, серея кирпичом, торчал остаток железнодорожной станции. Прямо горбился холм из земли и кусков асфальта, чего-то металлического и нескольких столбов с остатками проводов. Из середины этого сюрреалистичного натюрморта, сгнивший практически полностью, но все равно гордо торчащий, поднимался хвост военного самолета.
– Это чего же здесь было? – Пятнадцатый удивленно свистнул. – Откуда здесь авиация?
– Какая разница. Цистерна не пройдет?
– Вряд ли. В объезд, но там вон здание разрушенное, а там поезд на боку.
Инга посмотрела налево. Что-то не нравилось ей в открытом пространстве улицы, уходящей к церкви, светлеющей крестом. Кресты, это она поняла давно, имели чрезвычайно необычную привычку сиять, везде и всегда.
Махнула рукой, показывая водителю головного бронеавтомобиля направление. Голова в шлеме тут же пропала в люке, юркая машина развернулась практически на месте. «Разрушитель» схожий маневр проделал куда более… разрушительно. С треском смял и без того поврежденный павильон со странной и едва заметной надписью «Купаты», прокатился по его остаткам и пошел, пошел вперед, переехав по пути осевшую на сгнивших покрышках легковушку.
Инга подпрыгнула, больно приложившись задом об металл, когда ее «Выдра» решительно последовала за танком и пристроившимся к нему в кильватер наливником. Стала видна причина такого маневра танка: по самой улице, казавшейся целой и ровной, проходила странная цепочка оплавленных отверстий. Над ними еле уловимо взглядом парило, воздух казался неожиданно сухим, подернутым маревом.
– Второй, Илья, у нас странные аномалии. Оплавленные отверстия в земле. Судя по всему – что-то порой поднимается наверх с очень высокой температурой, под давлением. Будьте осторожнее.
Инга не дождалась ответа. Город нервировал. Станции работали из рук вон плохо, несмотря на проверку перед началом операции. Майору не нравилось странное напряжение, охватившее ее сразу после пересечения городской черты, той, что так хорошо заметна по первым дорожным знакам, светофорам и даже остаткам пешеходного перехода.
От знаков, правда, мало что осталось. Торчало два треугольника, прикрепленных к столбам, согнувшимся наполовину, но какие? Светофор, если это был в прошлом именно он, небольшая колонна оставила за спиной. «Зебру», из сохранившихся вставок на куске дороги перед собой, Инга заметила с трудом. Странно, но прошлая жизнь здесь, в городе, как и в других городах, ее совершенно не трогала.
Казалось бы, вот он, крах цивилизации, где ощутить его сильнее, если не здесь? И ее, Инги Войновской, майора штурмового отряда Ордена, миссия – в сохранении остатков нормальной, относительно, конечно, человеческой жизни. Должна ли она переживать из-за виденного неоднократно зрелища? Наверное, да. А вот Инга не переживала. О чем? О рухнувшем из-за глупости, нечистоплотности, наглости, жадности, мире? Он того не стоил. И вдобавок Войновская по отношению к самой себе всегда старалась быть честной.
Майор любила войну. Она любила ее честно и незамысловато, отдаваясь ей так, как может отдаваться искренне боготворящий человек не видела в ней чего-то злого, ненужного, отвратительного и отталкивающего.
Страшно? Ну, не страшнее похода к врачу, особенно сейчас. И если клиника Ордена могла гарантировать отсутствие инфекции на руках врача, то многие ли другие лазареты, дома милосердия, больницы и кабинеты частной практики гарантировали бы что-то подобное?
Плохо? Не хуже жизни работника на ферме, в канализации, на производстве или еще чем-то схожим. Явно не опаснее, чем на химическом или животноводческом фронте. Можно выблевать легкие во вновь разрабатываемых угольных шахтах или грохнуться в известь. Или, скажем, попасть на рога к одомашниваемым буренкам.
Грязно? Не грязнее ковыряния в навозе, свином дерьме или птичьем помете. Даже боевой пот чище, чем пот от стояния раком на грядке, выращивая капусту, грибы или еще какой-то баклажан. Что же говорить о санитарах, медбратьях, ассенизаторах? Хотя куда там, быть золотарем, вычищающим выгребные ямы и сортиры, намного почетнее умения зачищать села и остатки городов.
Войновская не могла представить себя вне схватки. Не представляла себя за прялкой, мотыгой, варкой-жаркой-паркой и прочей готовкой. Инга любила и умела хорошо делать свою работу.
А развалины и человеческие останки с неизбежной кровью и гарью? Они от войны неотделимы. И к пустым остовам домов, смотрящим на нее темнеющими впадинами окон с дверьми, майор привыкла давно и прочно. И скорби, вселенской жалости и желания найти книжку с красивыми картинками о прошлом, не вызывали.
«Выдру» ощутимо тряхнуло, когда машина перевалила через ровный и длинный невысокий вал. Интересно, каким образом он здесь появился?
– Майор! – Двадцатая, ведущая первый бронеавтомобиль, показалась встревоженной. – Вижу странную цель. Воздушную…
– Что? – Инга не поверила собственным ушам. Что заставило нервничать ветерана отряда?
– Странная штука. Большая. Идет прямо на нас.
Первая «Выдра» выкатилась на небольшую площадь, украшенную по центру самой настоящей нефтяной вышкой. Двадцатая, хорошо заметная, соскочила с брони вниз, поднимая АН-94. Двое бойцов последовали ее примеру. Ствол авиационной пушки пришел в движение, поднимаясь.
Инга несколько раз сильно постучала по броне. Сигнал для водителя, ясный и понятный: ускориться. Открывать тыл ей не хотелось, но ситуация явно требовала вмешательства.
– Танку включить обзор кормовых триплексов и привести в готовность НСВТ. Как поняли?
– …майор. Сдела…
– Чертова связь. – Инга заметила легкое движение автоматики башенного пулемета «Разрушителя». Танк готовился оборонять цистерну и прикрывать отряд с тыла. «Выдра», обогнув его, резво покатилась вперед, стараясь успеть до начала стрельбы. Судя по укрывающимся за бортами Двадцатой и бойцам, ее вряд ли вышло бы избежать. Но самое главное – машина не останавливалась, и это хорошо. Сбрасывать скорость на марше посреди «эн-пэ», обходимого местными жителями за версту, явно не стоило.
Инга вгляделась в открывшийся вид и выругалась: дело и впрямь принимало непонятный оборот. Со стороны ориентировочного центра городка, маяча точно над сияющим, несмотря на дождь, тучи и время, крестом, к ним неслась внушительная крылатая тварь. И даже отсюда, на ходу, Войновская оценила опасность.
Выглядевшая неуклюжей и неприспособленной для хитрых пируэтов скотина на самом деле такой не была. Ломаная линия, ведущая к группе, красовалась фигурами просто-напросто высшего пилотажа, исполняемого с легкостью и долей красоты. Войновская не разбиралась в летных терминах, но закручиваемые мутантом петли явно оценил бы хороший пилот, окажись тот рядом.
Да и размеры… незаметные на расстоянии, выдавали хищника – доминантного, сильного, привыкшего хозяйничать на своей территории как захочется.
– Приготовиться отражать нападение, – майор последовала примеру десанта первой «Выдры», спрыгнув вниз. – Не останавливаемся, движемся вперед.
Стволы семи людей и двух бронемашин взяли летающую тварь в прицелы. Инга пыталась понять – остановят ли ее стандартные пять-сорок пять, когда крылатый выдал финт ушами. Да такой, что трещащий помехами эфир взорвался матом в несколько голосов. Взмах широченными крыльями и… существо пропало, нырнув вниз в крутейшем и неожиданном пике.
– Где она?
– Мать ее!!!
– Кто видит?
– Ждать!!! – Инга отпустила клавишу вызова, покрутила пальцем в воздухе. Не хотелось бы удивляться попаданию этой особи в их тыл. Нет-нет, лучше перестраховаться.
Группа не могла занять круговую оборону, и это не нравилось майору. Интуитивное предчувствие, грызшее не так давно, усилилось. Город, так красиво и радостно называвшийся двадцать лет назад, неожиданно показался опасным. Очень опасным, внушающим подспудное уважение и страх.
– Твою мать! – выдохнула Двадцатая, так хорошо слышимая в тишине эфира и просто в ней же, царящей вокруг и нарушаемой шелестом капель дождя и работающими двигателями. И Инга, сама того не желая, присоединилась. Именно так – твою-то мать!!!
Тварь вылетела из-за церкви, или храма, или как еще могло называться зданьице по курсу группы. В тот самый момент, когда ствол одной «Выдры» смотрел в совершенно другую сторону, а вторая начала разворачивать башню, беря под прицел левый фланг.
И сейчас неслась к ним, встав практически на крыло и вытянувшись в длину так, что попасть в нее было бы очень трудно. А еще тварь решила не молчать.
Рев ударил по перепонкам, заглушив все. Яростный, очень громкий, рвущий воздух и, казалось, даже плоть. Инга вскинула автомат, понимая, что не успеет. Так оно и вышло.
Пролетая мимо первой машины, крылатая скотина, плюя на физику, красиво и плавно прокрутилась вокруг собственной оси. Мелькнула большая тупоносая голова с темными пятнами, пробежали морщинки по коже, сокращающейся от движения сильных мышц. Войновская, стреляя и пытаясь рассчитать траекторию пуль, уходивших по косой линии и попадающих только в пустоту, видела не только это.
Заметила набитое брюхо скотины и успела порадоваться, представив ее скорость не наевшейся. Вздувшиеся наросты, очень напоминавшие пузыри у жаб, потрошимых во время учебы. Майор кое-что поняла, но не успела ни крикнуть, ни попасть в грязно-бурую, покрытую зеленоватой кожей с темными полосами, бестию. А вот та успела сделать все задуманное.
Резко фыркнуло, чавкнув, как огромный плевок, тут же зашипело, и запахло разъедаемой тканью, мясом, волосами, кожей, пластиком и резиной. Закричал кто-то из бойцов, «Выдра» неожиданно опасно накренилась.
Один из бойцов, скорее всего, Девятый, прыгнул вбок, стараясь увернуться с линии атаки. Не успел: хвост мутанта хлестнул плетью, раскрываясь на конце на три отдельных хлыста, обвивших торс солдата. Того бросило вперед, прямо в раскрытые пальцы левой лапы. Хрустнула, сминаясь, защита, треснули кости, Девятого бросило еще дальше, к широко раззявленной пасти.
Морось дождя тут же смешалась с брызнувшей во все стороны красной взвесью. Войновская старательно вела линию трассирующих за скоростной, не угонишься, скотиной. Бойца было жаль. Тварь хотелось убить.
ПК Пятнадцатого выпустил длинную, в половину ленты, очередь, несколько пуль зацепили летящее чудо-юдо. Да и сама Войновская готова была поклясться, что попала монстру в бок, кучно, не меньше, чем пятью-шестью патронами. Вот только толку не было: крылатая дрянь, совершив очередной немыслимый кульбит, почти коснулась брюхом земли и выровнялась, уходя в переулок.
Пушка «Выдры» грохотала, провожая. ОФЗ И БЗТ разрывались по сторонам от черных полощущих крыльев, несколько осколков все же зацепили темную чешуйчатую кожу. Мутант зацепился одним крылом, острейшим когтем, за торчавший кусок бордюра, истошно и угрожающе завопил, складываясь в полете. Его швырнуло прямо на основание памятника нефтяной вышке, крепко, до треска, приложив о постамент. Стрелку́ второго шанса не выпадало, и он воспользовался тем, что есть.
Тридцатимиллиметровые снаряды прошили вязкое тело насквозь, дробя и разрывая на куски. Большая Срань подарила подобным мутантам многое, и уж так, что на зависть. Там, где человека просто разнесло бы на несколько частей, тварь еще жила. Точку поставили несколько МДЗ, идущих через каждые четыре звена с остальными боеприпасами. Вспыхнули те самые мешки на шее, замеченные Войновской, чуть позже скотина просто-напросто заполыхала изнутри странным зеленоватым пламенем.
Последний, совершенно оглушительный рев, прижимающий к земле, донесся от горящей и смердящей кучи паленой плоти, когда Войновская его совершенно не ожидала. Массивная башка, с четко проступившими впадинами и выпуклостями, поднялась из чадящего факела, открыв безразмерную пасть. Горько и страшно рыкнула, протяжно, как будто прощалась.
– Охренеть… – Пятнадцатый, прикрывающий Войновскую справа, косился на костер. – Еле-еле подохла.
– Да.
Майор развернулась назад, к людям. Бросилась бегом, подозревая, что беда не приходит одна. Так и вышло.
Правое заднее колесо машины, обтекая тлеющей, превратившейся в кашу резиной, стекало на землю. Двадцатая, с которой уже содрали щитки и бронежилет, дымящие поодаль, стонала сквозь зубы. В шлеме, валяющемся рядом, зияла крупная пробоина с оплавившимися краями и несколько поменьше. Самой Двадцатой бинтовали лицо и голову. Едко пахло медикаментами, применяющимися при химическом ожоге, поверх марли проступали алые пятна.
Второй ее боец, Четырнадцатый, протирал лицо спиртовой салфеткой из перевязочного пакета. Маска, превратившаяся в труху, воняла у его ног.
– Кислота. – Семнадцатый, стрелок машины Войновской и медбрат, подошел к ней. Двадцатую, под руки, завели внутрь оставшейся в строю «Выдры». – Очень концентрированная и сильная. Левый глаз не спасти, к вечеру от него ничего не останется.
– Машина?
Он пожал плечами, кивнул на нее.
– Шланги разъело полностью, крепления под диск тоже. Уничтожена даже проводка, проходящая с этого борта. – Семнадцатый посмотрел на компенсатор своего АК-103. – Машину мы потеряли, госпожа майор.
– Ясно. Все меня слышат?
Слышали все.
– Выдвигаемся как есть. Автомобиль взорвать. Боеприпасы перенести в «Выдру». Топливо, если есть возможность, слить. Я и Пятнадцатый в охранение, остальным – десять минут времени.
Захрипела и ожила рация.
– Майо… Илья и Шат… потеря…
– Что у вас?
Войновская вслушалась в помехи, стараясь разобраться. Предчувствие не обмануло – наклевывалась не просто неприятность, нет, судя по всему, Войновской выпала удача столкнуться с целым ворохом проблем.

* * *

Даша сидела в углу большого подвала или чего-то подобного. По пути сюда она старалась крутить головой по сторонам, но практически не вышло. Страх оказался сильнее.
Стены, обклеенные разномастными кусками обоев, вкривь и вкось, сикось-накось, одним словом. Красные розочки на голубом фоне, желто-серые полоски на зеленом поле, кусок большой воды с торчащим каменным горбом, какие-то смешные человечки. Банки, банки, очень много банок, и бутылок, и склянок, плошек с тарелками, сплошь заставленных свечами и огарками, с горками оплывшего стеарина и растопленного жира, с вялыми червями фитилей.
В углу, в закопченной огромной дыре, еле теплились, отсвечивая жаром, угли. Несколько полок, заставленных потрепанными книгами и какой-то разнокалиберной и разномастной ерундой, вроде куклы с двумя ногами и одной рукой или засушенной головы. Отдельно, странные на фоне беспорядка, сверкали никелем круглые больничные биксы, еще страннее смотревшиеся рядом с большим верстаком, сплошь заваленным инструментами.
Инструменты пугали: от большой кувалды, приваренной к обрезку трубы, до косы, выгнутой острием параллельно черенку-косовищу. Даша сглотнула, покосившись на застывшую в углу напротив хозяйку. Маша сидела там с самого прихода, ровно выпрямив спину, на коленях, положив руки на бедра. Сидела, с закрытыми глазами, застывшая, страшная.
Даша пошевелилась, разгоняя кровь. Зад, болевший от твердого пола, просил встать. Маша вздрогнула, открывая глаза. Ртутью поднялась с пяток и тут же, раз-раз, оказалась рядом.
– Ку-у-уда?
– Холодно.
– Одеяло на! – старое, но чистое, пахнущее чем-то резким, химическим, оно прилетело, выдернутое из темноты. – Ку-у-у-тайся. Топить нечем. Вечером по-о-о-йдем.
– Куда?
Маша хлопнула густыми ресницами. Наклонила голову к плечу, прямо-таки потешаясь над дурочкой, что ничего не понимала.
– За д-р-р-р-овами.
– Точно! – Даша улыбнулась. Зуб на зуб уже не попадал, выбивал заковыристый ритм. Одеяло оказалось колючим и пока не грело.
– К-р-р-р-асиво. – Маша показала на грудь Дарьи. Красиво?
Подвеска, поблескивая серебром, выбралась из прорехи порвавшегося свитерка. Бирюза, даже в полутьме такая… красивая, качнулась. Даша всхлипнула, зажала рот ладонью. Глупость какая-то. Все вокруг глупость. Безумный бред, как приснившийся ночью, только ставший настоящим и ощутимым.
И Морхольд умер. Глупо, ненужно и не вовремя. Ушел сам, оставил ее одну.
Санитарка Маша погладила ее по щеке. Даша не вздрогнула, запрещая себе бояться и стараясь привыкнуть. До места она вряд ли доберется, при любых раскладах.
Маша нахмурилась, свела тонкие брови и потянулась к поясу. Оттолкнула Дашу назад в угол, разворачиваясь и прикрывая ее собой. Большая стальная дверь, загрохотала, окуталась поднявшейся пылью и влетела внутрь. Грохнуло, теперь сильнее, заплясала красная точка, дико скачущая за Машей. Чуть позже добавилась вторая, стараясь успеть за первой. Даша отползла к продавленному дивану, вжалась в прелую спинку с отходящей кусками, пахнущими плесенью.
По стенам застучало попаданиями. Со звоном и треском разлеталась свеченосная посуда. Куклу посекло пополам. В сухую голову, сухо хрустнув, попали несколько пуль. Голова только качнулась, не собираясь разлетаться осколками. Маша, пригибаясь, ломано и странно, двигалась к двум фигурам, возникшим в проеме. Запиналась, совершенно не как в бою с «серыми», шла, как будто борясь с чем-то. Но шла.
В нее попали, на излете, поймав в прыжке, должном закончиться рядом со стрелками. Сталь ее странноватого длинного ножа заблестела, начав петь звонко и убийственно. Пули попали в грудь, разрывая плоть, сбив с ритма, отбрасывая назад. Первый в черном, высоченный, просто огромный, двигался чуть ли не так же быстро, как самая страшная легенда в Дашиной жизни. Да и легенды не должны погибать от пуль.
Машу убивали из двух стволов, не давая ей встать. Били в упор, тратя патроны, ничуть не жалея. Один сменил магазин, второй прикрыл выстрелами. Дашины зубы стучали не просто дробь – они выбивали бешеную пляску, выколачивали удары там-тамов. Тело в фартуке и маске на лице, тряслось от попаданий. Даша старалась не смотреть. Остро воняло порохом и кровью.
Перед ней остановились сапоги, и лишь тогда она поняла, что все. Раздавались только глухие сильные удары – по твердому били чем-то еще более твердым.
– Ну, вот я тебя и нашел, – человек в глухом камуфлированном комбинезоне, шлеме в чехле и черной маске на лице улыбался. Голос его выдавал с головой. – Эй, Шатун, хватит. Ты посмотри на нашу красавицу.
– Че на нее смотреть-то? – Даша вздрогнула, узнавая и имя, и голос. Противно захрустело. – Черт, размолотил ведьме всю башку, скальп хрен срежешь.
– А ты б не увлекался, – человек присел рядом с ней. Уставился блестящими глазами. На груди, прикрепленная карабином к разгрузочному жилету, хрипнула женским голосом, рация, твердя что-то про серое. Или серого. – Майор нас потеряла, Шатун.
– Зловредная баба. Что ты ей скажешь? – Шатун не подходил, сторожил вход. Хрустеть прекратило. – Она как репей, прицепится, и хрен отстанет.
– Насрать. Я ее нашел, – он снова уставился на Дашу. – Меня зовут Илья. А ты, как я понимаю, Даша Дармова?
– Да, – голос, выходя из пересохшего горла, неприятно подрагивал. – А ты кто такой и откуда меня знаешь? И зачем и как нашел?
– О, какая любопытная. – Илья усмехнулся. – Пить хочешь?
Шатун не дал ей ответить, недовольно пробасив от двери:
– Чего ты с ней цацкаешься? Накинь браслеты, чтоб не удрала, и пошли наверх. Надо было штурмовиков с собой брать, а я тебя послушал. Думаешь, выгорит у нас? Мастер не разозлится?
– Нет. Ну, обскакали мы с тобой его протеже, и что? Я свяжусь с ним, когда выйдем наверх. Только учти, потом меня, скорее всего, придется привязывать к квадрику – сил хватит на несколько секунд контакта. Все потратил и на нашу подопечную, которую еле нашел, и на эту бешеную тварь, еле сдержал. Порвала бы нас бабенция, а?
Шатун помолчал. Заговорил, и Даша, на удивление, уловила в его голосе отголоски страха, такого же, как и у нее недавно:
– Да. Видел тех, нашинкованных, в коридоре? Это же она. И сейчас, не зацепи в первый раз, добралась бы. Половину магазина выпустил просто так.
– Ну, считай, что ты мой должник. Ладно. – Илья снова повернулся к Даше. – А нашел я тебя…
Он не договорил. Да и это стало совершенно ненужно: дар вернулся. Нахлынул сразу, расцвечивая для Даши мир яркой, наполненной всеми оттенками, палитрой. И она уже знала то, о чем этот надутый Илья, которого и звали Серым, и который считал себя ровней ей или непонятному Мастеру, даже не догадывался. Но зато Даша увидела все нужное ей, ощутила след Мастера в голове Ильи, такой же, как у нее перед поиском Морхольда, того человека, что хотел узнать про нее все. И узнал бы, наверное, если бы не «но».
«Но» уверенно и неотвратимо рассекло Шатуну лицо, врубилось широким лезвием мачете в череп, со скрипом застряло. Илья начал поворачиваться, поднимаясь – и упал, захрипел, задергал ногами. Из горла, рассеченного «выкидухой», хлестала кровь. Нож, такой смешной по сравнению с торчащим из головы Шатуна клинком, был заточен на славу. Даша не останавливалась, била и била, кромсала человека, посмевшего влезть в ее голову, посмевшего следить за ней вместо того, чтобы помочь такой же, как и он сам, выходке природы.
– На! На! На! – нож входил как в масло, и спотыкался о твердое, и застревал в пористом. Даша била, наплевав на кровь. – Сволочь! Тварь! Скотина!
Она столько лет была одна.
Не слыша никого. Не понимая происходящего. Не умея разобраться в самой себе.
А он? Что сделал этот кусок мяса, уже умерший, но от того не менее ненавистный?
Просто хотел отвезти ее кому-то, такому же, как Даша и он сам, сраный Илья Серый. Мастеру.
Как отвозят на базар порося. Или мешок с картошкой. Желая получить за них что-то ценное.
Даша уронила нож, вытерев лицо. Толку не вышло, тыльная сторона ладони, как и рукав, оказались полностью в крови. Села, обхватив колени руками, и смотрела перед собой.
– Все, успокоилась? – Морхольд, устало опустившись прямо на грудь Шатуна, вытянул ноги. Достал трубку, набив ее остатками табака из кисета. Потряс его над ладонью, вздохнул. – Выпустила пар?
Даша молчала, зыркая на него из-под бровей.
Морхольд носком подвинул к себе еще горевшую свечку, прикурил. Зачмокал, раскуривая трубку. Поправил повязку на глазу, поморщился, касаясь ее. По шее, виднеясь под еще не виденной ею красной футболкой с портретом какого-то патлатого и бородатого мужика в берете, тянулся бинт.
– Ты как?
– Никак, – буркнула Даша. – Ты живой и целый, что ли, мне не мерещится?
Морхольд пожал плечами под кожанкой явно с чужого плеча.
– Насчет целости я б поспорил. А так – вроде бы живой. Драпать надо, Дарьюшка.
– Ага, – она встала. – Как выжил?
– Никакой логики, – тот огорченно вздохнул. – Бронежилет же у меня есть. Был. Крепления разрезали полностью. Синяк на груди, по шее прошлись. Майку с Вейдером в хлам разрезало, тьфу ты, пропасть. Двадцать лет смог протаскать, представляешь?
– Потеря-то какая… Пошли?
– Злая ты, Даша, и привязанностей не понимаешь. Щас, докурю, и сразу пойдем. Не знаешь, что за ребята?
– Вон тот тебя ночью грозился на ремни порезать. А так… уроды, не видишь, что ли?
– Ну да. – Морхольд покосился на разрубленное лицо Шатуна и согласно кивнул. – Точно не красавцы.

Глава 15
Дождь не может идти вечно

Самарская обл., город Отрадный (координаты: 53  °22  '00  '' с. ш., 51  °21  '00  '' в. д.), 2033 г. от РХ  

Из развалин больничного городка они просто-напросто вылетели, треща двигателем и сжигая дефицитнейшее чистое топливо. Следом, снеся оставшийся кирпич воротной опоры, вырвался бронеавтомобиль. Рация, захваченная Морхольдом с тела Ильи, хрипела матом и приказами.
– Обкладывают, ты смотри чего… – протянул сталкер, вывернув и не попав в темную ямину с черной и остекленевшей по краям землей. – Держись, милая!
Квадроцикл, ревя движком, несся вперед. За спиной потрескивал отрывистым лаем пулемет. Откуда-то слева, воя оборотами, к лихой гонке спешил присоединиться еще кто-то. Прислушиваясь к переговорам преследователей, вылетающих из динамика регулярно и громко, беглецы понимали, что погоня серьезная.
Даша оглянулась, пугливо косясь на вспыхивающий пламенем срез ПКТ. Она очень сильно рассчитывала на то, что пушка башни не станет стрелять им вслед. Вроде бы глупо бояться попадания из нее, когда, не смущаясь, по ним лупят из спаренного второго орудия, но все же, все же…
– Специально мимо шмаляют! – заорал Морхольд, перекрикивая двигатель. – Прижать хотят, пугают! Ты им очень сильно нужна!
Даша не ответила. Пугают? Очередь разнесла в клочья сухое кривоватое деревце, торчащее сбоку. Ничего себе решили пощекотать нервы…
– Через парк пойдем, опасно, но можем прорваться! – Морхольд заложил неожиданный вираж посреди открытого пятачка земли, с просевшими павильонами и оградой по правую руку. – Держись!
Разметая по сторонам липкую жирную грязь, они влетели под столбы с вывеской. «Па… Культ… и Отдыха». Даша успела только мазнуть взглядом по еле заметным буквам, квадроцикл повело юзом по скользкой поверхности, Морхольд матерился и выворачивал руль. Сзади, прекратив стрельбу, за ними несся бронеавтомобиль. А за еле державшейся оградой, мелькая силуэтом, несся такой же, как и у них, квадроцикл.
– Где вы, Второй?! – крякая и прерываясь, надрывалась рация женским голосом.
– Вижу коробочку! – глухо, сквозь треск помех, донесся голос Второго. – Еду в парк!
– Скоро буду.
Морхольд что-то пробурчал.
– А?! – Даша наклонилась вперед.
– Говорю, не соскучишься с тобой – то одно, то другое. Теперь вон валькирия какая-то еще на хвосте скоро висеть будет.
Даша пригнулась, следом за ним, пропустив над головой растопырившуюся ветку. Десятком секунд позже и ее, и само дерево, хрустящее и стонущее, повалил несущийся броневик.
Квадроцикл подбрасывало на слежавшихся кучах листьев, грязи и сучьев. Парк, когда-то ухоженный и аккуратный, стал практически лесом. Единственная ниточка бывшей центральной дорожки, тянущаяся через него, превратилась в узкую тропу. И если преследователям на четырехколесном стальном монстре многие препятствия казались так, ерундой, то вот беглецам…
Им пришлось туго. Очень.
Загоняли, как зверя на охоте. Рвали воздух вокруг клыками очередей, не давая свернуть в сторону. Стуча двигателями, нагоняли, стараясь достать, зацепить, не отпустить. Даша косилась по сторонам, не желая видеть происходящего и не зная, куда от него деться. Совсем недавно они почти так же уходили от Кротовки, вдвоем, на ревущем «Урале». Только сейчас преследовало их куда больше людей и транспорта.
Снеся невысокую кирпичную стенку, справа, подпрыгнув и рыкнув, добавился еще один преследователь – высокая камуфлированная машина на трех мостах, с пулеметчиком, видневшимся в люке наверху. Морхольд, оглянувшись на новую беду, сплюнул, крутанул ручку газа. Рация продолжала хрипеть и орать.
Квадроцикл перекатился через кучу вязких слежавшихся листьев, жестко стукнулся передней парой колес. Даша ударилась головой в спину Морхольда, приложилась обо что-то твердое до боли и белых кругов в глазах. Очередь снесла большую ветку на дереве рядом. Та грохнулась, обдала грязью квадроцикл с ездоками, и чуть не пропоров Даше бедро. Из-под коричневого месива листьев порскнула целая стайка отвратных зверюшек, напоминающих мышей, выросших в несколько раз. Одна, скакнув с места, приземлилась прямо на Дашу.
Заверещала, оскалив пасть, полную мелких острых зубов. Если и были среди ее предков обычные грызуны… То точно давно. Девушка ударила рукой, сбивая тварь с себя. Пуля из пулемета преследователей прошла рядом, зацепила существо, разнеся его в мельчайшие ошметки. Даша зажмурилась, когда теплый липкий кисель залепил правый глаз. Смахнула вязкую дрянь, вытерев пальцы об брюки.
Слева, почти догнав, ревел бронеавтомобиль. Вот-вот, казалось, окажется рядом и… Острый нос машины врезался в выскочившее из кустов волосатое четвероногое существо, прятавшееся в них, смял, захрустев даже через вой двигателя.
Квадроцикл Морхольда и Даши пулей вылетел в проем между разросшимися деревьями, запрыгал вниз, мимо полуразрушенных кирпичных гаражей, мимо остатков коттеджей, мимо сгнивших и заросших травой остовов автомобилей. Преследователи задержались, не решившись штурмовать живую изгородь парка. Кроме квадроцикла – тот прицепился клещом, лишь чуть отставая.
Даша подпрыгнула, чуть не упав, когда в ее голове, совершенно явственно раздался немолодой резкий голос.
– Здравствуй, девочка.
В ушах зазвенело. Тонкий, как писк мириадов комаров, звук накатывал-накатывал-накатывал, заполонив все вокруг. И разом, как отключили, прервался, оставив только еле уловимое гудение, пробивающееся как сквозь вату. И голос.
– Здравствуй.
– Кто ты? – Даша посмотрела на свои руки, на побелевшие пальцы, вцепившиеся в куртку Морхольда. Тот все гнал, мелькали развалины, корявые деревья, грязь, блестящие лужи, и все это молча. Только голос, только глухое гудение.
– Я? Меня зовут Мастер. А ты Даша, верно?
Даша глубоко вдохнула.
– Тот человек, Илья, он твой? Был… твоим?
– А, вот оно что… – Мастер цыкнул. – Неужели ты сама смогла его уничтожить?
– Да. А мой друг убил второго. Шатуна.
– Невелика потеря. Хотя, конечно, жаль обоих. Хорошие оперативники. А Илья подавал в свое время хорошие задатки сканера.
– Кого?
– Сканера. Ты не удивляешься моему голосу, это очень хорошо.
– Что ему удивляться. Тем более ты уже копался в моей голове.
– Пригнись, – посоветовал Мастер. – Молодец. Ветка могла бы разнести твою драгоценную голову на кусочки.
– Видишь меня глазами, чужими глазами?
– Вижу.
– Скотина!
– Ты неправа… – Мастер явно улыбался. – Совсем, полностью и абсолютно.
– В чем это?
– Во всем. В том, что врешь сама себе. Стоит начать обманывать себя, девочка, и многое закончится сразу, даже не успев начаться. Потому что ложь как болото, хватает, тянет вниз, засасывает и не дает вздохнуть. Ты сама, по собственному желанию, полезла бы в топь?
– Ни разу не видела.
Мастер помолчал. Заговорил, с еле скрываемым раздражением и совершенно явственным весельем в голосе:
– Очень неплохой постулат гласил так: помни о дьяволе. Всегда и везде. И если христианин сомневался в существовании нечистого, то это считалось ересью.
– Это ты сейчас несешь ересь!
– Нет, тут ты ошибаешься. Ты врешь сама себе, Даша, и совершенно забыла про дьявола. Или пытаешься забыть.
– О чем ты, придурок?
– О тебе. И о дьяволе. В твоем случае это одно, и тоже.
…
– Ну, а как? Ты считаешь плохим меня, а сама? Тебе ли самой не знать о том, как использовать людей? Как делать им больно?
– Я только защищалась. И не всегда у меня получалось.
– Конечно-конечно, ты только защищалась. А если бы умела делать все не по чуть-чуть, а на полную катушку, заставляя мозги ненужных и опасных для тебя людей просто-напросто закипать? Как тогда, не воспользовалась бы?.. Молчишь? Молчишь. Уже делала так, девочка, верно?
– Да.
– И если бы умела, то не побоялась бы применять постоянно, когда надо только себе самой. Кто ты после этого? Много ли в тебе добра?
– Не я такая, жизнь…
– Конечно, только она такая, жизнь-то. А ты, девочка, совершенно ни при чем. Я, старый дурак, ошибся в тебе. Не понял многого и поступил неверно – надо было просто отправить к тебе человека, хорошего и умного человека Илью. Одного.
– Твой хороший и умный Илья…
– Он ничего тебе не сделал. А ты его убила. Но не думай, что я осуждаю тебя – защита, она и есть защита. И именно из-за нее ты не такая уж и злая, просто добро для тебя не то же самое, что добро для Ильи Серого.
– И что?
– Ну, как тебе сказать? Зло и добро всегда равны друг другу, ты же понимаешь. И именно в тебе, девочка, таится много… равнозначия. А я, пусть ты и не поверишь, могу тебе на самом деле помочь. Если ты захочешь.
– Уже хочу. Поможешь?
– Остановить отряд Инги и оставить тебя в покое?
– Именно.
Дарья надеялась, что Мастер ушел. Но он возник снова, чуть слабее.
– Вот этого позволить себе не могу. Поверь, не надо обманывать саму себя, стоит присоединиться ко мне, я смогу научить многому, а дальше ты справишься сама.
– Да пошел ты!
– Я пойду, конечно, пойду. Ты все равно окажешься в Ордене, и все равно станешь тем, кем тебе предназначено. Жаль, что погибнет еще много людей, и неплохих людей. А хочешь, заставлю твоего наемника остановиться?
– Попробуй.
– …вы оба погибнете, слишком высока скорость.
– Ага. – Даше очень хотелось сплюнуть. Но как это сделать в собственных мыслях, она не знала. – Погибнем. Ничего ты не можешь. Мог бы, так давно бы уже сделал. И если бы хотел помочь, то помог бы. Пошел к черту.
Больше Мастер не появился.
Квадроцикл несло по улице, узкой, покрытой серой жижей полностью, к повороту. Преследователь ревел двигателем где-то позади, явно угодив в неприятность. И еще, рыча и дико завывая, накатывала бронемашина. А за ней, появляясь из поворота петляющей улочки, выкатывались и остальные подчиненные Мастера.
И тут дождь прекратился.
Даша, подпрыгивая позади Морхольда и вцепившись в него пальцами, смотрела ввысь, на неожиданно не плачущее небо. Пусть и серое, и низкое, и холодное, зато не били наотмашь ни капли, ни градинки, ни крохотные комочки первого снега – ничего. Хотя тучи свивались клубками, раздувались, грозно ворочаясь.
– Не нравятся они мне! – каркнул Морхольд. – Ай, как бы снежище не повалил-то!
Даша не ответила, пригнувшись к его спине. И правильно – с выстрелами из ПКТ шутить не стоило. Пули вжикнули очень близко, ушли в сторону. Их подбросило на повороте, и машинка покатилась вниз, через грязь и огромные лужи.
Бронемашина не отставала, хотя скорость слегка и сбросила. Вписаться в изгиб разбитого асфальта так же четко и ровно, как юркий квадроцикл, броневик явно не смог. Морхольд с Дашей выиграли немного времени. Но толку?
Слева, по колдобинам дороги, к ним неслись несколько высоких бронированных грузовиков. А за ними, и тут Даша не поверила своим глазам, катил…
– Твою мать! – Морхольд сплюнул. – И на кой хер я подписался на все это? И чем мне танк подбивать?
Даша засмеялась. Захлебнулась собственным смехом, представив себе картину. Танк. Подбивать. Довеском к уничтожению всех остальных.
– Ее зовут Инга! – прокричала она через смех, перешедший во всхлипы. – Слышишь?
– Ее?
– Валькирию!
– Я просто рад!
Морхольд наподдал газку, юзом проехавшись через огромную лужу. Даша уже не жмурилась, с ног до головы покрытая серой жирной коркой. Плевать!
Когда впереди показался упавший железный забор и невысокие корпуса зданий, за ними выехали далеко не все преследователи. Потому что по последнему грузовику из зарослей чилижника, густорастущего по берегам нескольких прудов, прилетела граната. Грузовик жирно чадил, перегородив узкую полосу относительно нормальной дороги. Уцелевшие преследователи отстреливались скорее для порядка: танк, важно кативший в середине колонны, выстрелил один раз. Больше гранат не летело.
А потом впереди, вырезанный кривым шрамом, появился овраг. Овражище. Овражина. С узким и шатким мостком через него. И часть преследователей отстала. За ними ушли только оставшиеся квадроциклы и бронеавтомобили. Но, как водится, легче не стало.
Те, кто обстрелял танк, ждали их всех. Кто, зачем? Одно Морхольд понял сразу, влетая в ворота лагеря: телеги с пулеметами в округе были только у одной банды – у Антона Клыча. Из огня да в полымя, что и говорить.
Хотя сначала им даже повезло: квадрик, прицепившийся к ним, клычовцы приняли в несколько стволов, изрешетив и седоков, и машину. Морхольд успел завернуть за сгнивший остов лагерного трактора, когда и по нему прошлись выстрелами.
К ним бросилось несколько человек, Морхольд вскинул подхваченный в больничном городке «Абакан»… но тут всех бегущих прижало к земле очередями из проемов корпуса, стоявшего недалеко. Из окна кто-то помахал им рукой. Что оставалось делать?
Внутрь Морхольд и Даша влетели пулей, еле переводя дух. Сталкер, приземлившись за обломками кирпича, наставил ствол на вздохнувшего парня-башкира и высокую, худющую и изрядно потрепанную женщину, одетую в разношерстную смесь всего подряд.
– Ты, мать твою, кто такой?
– Маму мою лучше не трогать.
Морхольд кашлянул.
– Ты мне уже нравишься. Так ты кто?
– Азамат я. Для друзей. Для других – лучше Пуля.
– И чего ты тут забыл, Пуля, и почему нам помогаешь?
– А я не тебе лично помогаю.
Морхольд покосился на Дашу.
– О как, поняла?
– Ты Даша! – крикнула женщина, вжавшись в стену. – Даша?
– А ты кто такая?
– Старший лейтенант службы безопасности Новоуфимской Коммунистической Республики Уколова. Меня отправил твой дядя, Петр Ильич. За тобой.
– Круто! – Морхольд присвистнул. – А силы поддержки не предусматривались?
– Нет.
– Ясно, – он поморщился, явственно из-за боли в глазу. – Надо выбираться, как считаешь, товаристч?
Азамат пожал плечами, проигнорировав издевку, сквозившую в словах сталкера. Выглянул, заработав порцию крошки и пыли.
– Шибко многа-многа стреляют… – Азамат покосился на Морхольда. – Мая бояться.
– Тьфу ты, даже не смешно, – тот поступил умнее и выглянул через прореху в рассыпающейся кладке. – Ну и дела…
– Как сажа бела. И кот у меня пропал, сцепился с кем-то в лесу. – Азамат спокойно снаряжал магазин к своему АК. – Прорвемся. Нас на реке яхта ждет.
– Ох, ты ж, целая яхта… – Морхольд оскалил зубы. – Какой кот?
– Яхта не океанская. Кот? Большой такой, как увидишь моего Саблезуба, так не ошибешься, он такой один.
– Согласен. С обоими доводами. Девочки, готовы прорываться?
Даша ничего не ответила, только подтянула колени и вжалась в них лицом. Девчонку, судя по блестящим глазам, колотил нешуточный страх. Уколова сморкнулась в пальцы левой руки, вытерла их о кирпич и поправила свой странно закрепленный агрегат на правой.
Морхольд хмыкнул и показал на агрегат:
– Что это у тебя?
– Пальцы сломали. Но вроде стрелять могу.
– Уже хорошо. Азамат?
– А?
– Это вон там не клычевские ребятки?
– Они самые. – Пуля отложил следующий магазин, прицелился и выстрелил одиночным. Кто-то истошно заорал, захлебнулся и продолжил только тоненько выть.
– И чего они к вам прицепились?
– Ну… – Азамат вернулся к набивке. – Женя ему понравилась. А я ему давно не нравлюсь.
– Так сильно?
– Точно. Я его сестренку кокнул.
– Эва как… – Морхольд присвистнул. – Дела…
– Нам только бы добраться до реки. Прикроют из пулеметов, и уйдем. – Азамат выстрелил через свою «бойницу». – Попал… Надо думать, как выберемся. У нас времени минут пять-десять. Сейчас они точно договариваться начнут.
Пуля не ошибся. Стрельба вокруг корпуса прекратилась. Тишина навалилась неожиданно, заставив недоуменно помотать головой, вслушиваясь в нарастающий звон.
– Вон и первый парламентер… – протянул Морхольд. – Батюшки, это ж никак сам Тема Чуприн, ну, точно. Клыч в своем репертуаре.
– Согласен. – Азамат согласно кивнул. – Хлопнут паренька, так не велика потеря.
– Слушаем, тсс-с-с!
– Эй, военные! – вышедший из-за «тачанок» бандит, совсем молодой, стоял, подбоченясь и красуясь. Мол, я на вас, дамы и господа, класть хотел с прибором. – Хорош стрелять, давай поговорим.
Морхольд переложил оружие удобнее, прикидывая, как придется отбиваться, покосился на Дашу… и замер, глядя на совершенно черные, полностью закрывшие радужку, зрачки. На тонкие ниточки капилляров по белку. На пот, выступивший на лице девушки. На ее пальцы, белые до синевы, рвущие ткань куртки на плечах, там, где они вцепились в нее.

Войновская глядела на Семнадцатого, бинтовавшего ей ногу. Бедро, простреленное насквозь, наливалось дурной саднящей болью. Ткань, не успевающая за кровотечением, на глазах алела. Войновская, скрипя зубами, терпела. Никакого обезболивающего, никакого стимулятора – дело приняло плохой оборот, и отрубаться, пусть и ненадолго, было нельзя. Недопустимо. Смертельно опасно.
Один «Тайфун» догорал в самом начале раздраконенной грунтовки. Экипаж погиб почти полностью от попадания гранаты с кумулятивным боеприпасом. Оставшихся подобрали на броню «Разрушителя».
Минус три человека из состава отряда.
Плюс три человека к уже погибшим.
Квадроцикл, предпоследний из целых, изрешеченный попаданиями ПК, превратился в металлолом. Из двух бойцов выжил пассажир. И то, на какое время он выжил?
«Разрушитель» уничтожил часть нападавших, несколько их нелепых бричек с пулеметами, но сейчас искал путь в обход глубокого крутого оврага, разделившего грунтовку пополам. По мосту, где смогли пройти, пусть и с трудом, «Выдры», не смог пройти наливник, что ж говорить про танк?
Минус «Корды», установленные на «Тайфунах», и пока все орудия танка. Минус оставленных пол-отряда, охраняющих грузовик с топливом. Меньше половины взвода бойцов, просто… чудесно. «Выдры», стоявшие за поворотом и никак пока не использованные – первая, выкатившаяся за квадроциклом, осела сразу на оба передних колеса, пробитых «огэшкой». Гранатометы у противника есть. Хорошие стрелки – тоже. Великолепный расклад.
Плюс… плюс противник, в неизвестном количественном и качественном составе. И сама цель экспедиции Инги, засевшая сейчас в дырявом, полуразрушенном небольшом муравейнике прямо по курсу. Твою мать!
– Эй, военные! Хорош стрелять, давай поговорим.
Инга посмотрела на молодое хамло, красующееся сейчас перед своими дружками и ее, Инги, отрядом, призывающее поговорить. Ее, Ингу Войновскую, призывающее поговорить.
– Второй! – майор стиснула зубы, когда Семнадцатый набросил последний виток бинта. – Второй!
– Да, майор.
– Свяжись с отрядом. Пусть «Тайфуны» отойдут к оставшемуся асфальту и ждут приказа. Оставить в машинах по три человека. Остальных сюда.
– Но, майор!
– Я сказала… сюда, Второй! Если мы не возьмем девочку, без разницы, как мы сможем вернуться. А если возьмем, Руслан, то вернемся в любом случае. Не обсуждать.
– Есть.
– Эй, военные!!! – продолжало голосить чудо-юдо, совершенно не думая о нескольких снайперах, взявших его на прицел. – Хорош воевать!
Войновская встала, зашипев через зубы. Боль стала сильнее, и намного. Бойцы, угрюмо ожидавшие ее приказа, тут же оказались рядом.
Она посмотрела на них. На своих людей, тех, кто постоянно шел рядом. Тех, на кого могла положиться как на саму себя. Глаза из прорезей масок, комбинезоны, измазанные в грязи и крови, жилеты, шлемы, остальная защита, оружие. Мясо для мясорубки очередной маленькой войнушки. Мясо, готовое пройти свой путь до самого конца. Стоило ли дать им и самой себе шанс выиграть бой, потеряв как можно меньше товарищей? Глупый вопрос. Глупый, учитывая отсутствие численного или огневого превосходства и саму местность, разительно отличающуюся от размеченной на имеющихся картах.
– Второй!
– Да, майор?
– Тяни время с этим полудурком. Дай ему выговориться, выслушай, прими условия. Пятый, Десятый, Шестнадцатая.
– Здесь.
– На связи.
– На связи.
– Прикрывать Второго. Если его кто-то убьет – ответите лично.
– Есть, – за всех из трех снайперов ответила Шестнадцатая. – Мы поняли.
Инга прижалась к борту, глядя перед собой. Второй, повесив оружие за спину, уверенно и спокойно шел вперед, к орущему блаженному бандиту.

– Антон Анатольевич, может, ну его, переговоры эти? – Кирюха, оставшийся заместитель, боязливо косился на атамана. – Все равно ж обойдем скоро.
– Скоро, скоро… – Клыч ударил по голенищу нагайкой. – Скоро бы дело делалось, а не просто разговоры разговаривались. Время тянуть надо. Да и, Кирилл Сергеич, ребят-то жалеть надо. Они, ребята-то, на грядках, навроде капусты или там свеклы, не растут. Да?
– Ага…
– Ага… – передразнил Клыч. – Блеешь тут, тьфу ты. А Темку-то не особо жалко, прибьют, да и ладно. Ты мне скажи вот, друг ситный, а где, говоришь, Азамат-то сидит?
– Вона там! – Кирюха ткнул грязным пальцем без ногтя в сторону корпуса. – Там он и засел, аспид.
– Угу. Ну, что скажешь, хорошо. Окружили, полагаю, со всех сторон?
…
– Кирилл Сергеевич? – голос Антона Анатольевича Клыча, совершенно не злой, заставил Кирюху съежиться. – Не слышу!!!
– Ну…
– Бздну, что?
– С той стороны военные же. Чего не атакуют, непонятно.
– Действительно, и как сам не дошел до этого… – Клыч вздохнул. Жаль погибшего Андрея, попавшего под залп, мама не горюй и откуда он тут взялся, танка. Жаль Гришу, такого верного и такого умного. Остался только вот этот, хоть и преданный, но туповатый.
Клыч отошел в сторону, заметив движение среди группы военных. Заметить, кстати, оказалось сложно – что-что, а самих людей форма маскировала прекрасно. Вот же тоже, свалилось на его голову это нечто, до сих пор не виданное и не слыханное, а?!! Ну и кто они такие, откуда прикатили?!!
Снаряжение, однотипное вооружение, бронеавтомобили, грузовики, оставшиеся за Чертовым оврагом, и… и танк. Самый настоящий, ни разу за всю жизнь Клыча не наблюдаемый танк непонятных форм и кондиций, совершенно непохожий ни на одну из машин страны перед самой Войной.
Клыч отошел глубже в тень, совершенно точно заприметив блик среди кустов. Казалось бы, нет там никого, но… лучше перестраховаться. Уроки отчима и прочитанная литература говорили о присутствии снайперов громче, чем что-либо другое.
Военные? Скорее всего, да. Подготовка? Клыч сам себе не врал, никогда, потому что чревато – подготовка у этих понаехавших такая, что специалистов и профессиональных душегубов выдает издалека. Практики у ребятишек в черных масках на рожах явно было предостаточно, и воевать с ними не очень-то хотелось. Если бы не машины и оружие, да, если бы не они. Андрей, знамо дело, не удержался, пальнув с «граника» по одному из грузовиков. И самое поразительное – это сам факт встречи с ними точно в тот самый момент, когда он, Антон Клыч, смог выследить неуловимого Пулю. Атаман скрипнул зубами от злости, пригляделся к вышедшему навстречу горлопану Чуприну человеку от военных.
Не самый высокий, но крепкий мужик. Шлем, как его, «Орех», точно. Комплект «Ратник», АН-94, рация, ботинки с берцами, еще заводские, от же как интересно. Антон сплюнул.
Видать, и впрямь военные. Одни из тех, что выжили, оседлали имеющуюся материально-техническую базу и давай дальше воевать. Так… и они, значит, сейчас здесь, не отходя после начала боя, сгруппировавшись и готовые к переговорам. А раз так, то не ищут ли они кого тоже?
– Кирилл Сергеич, мил друг, ну-ка, подь сюда…
– Атаман?!! – Кирюха, дымивший какой-то до омерзения вонючей самокруткой, подскочил.
– Ты видел, за кем катился вон тот квадроцикл?
– Так точно, атаман, видел. Вон за тем квадроциклом.
Клыч вздохнул. Да что же такое, почему вокруг столько идиотов и так мало умных людей, а?
– Кто на нем ехал, дурень?
– А, ну, дак…
Клыч выхватил маузер, воткнув ствол точно между зубов Кирюхи, заорал, несколько раз плюнув на того слюной:
– Кто! Ехал! На! Квадроцикле!
Тот вытаращил глаза, ежесекундно двигая кадыком на заросшем сивым волосом горле:
– Муффык с дефкй!
– Кто?!!
Ствол маузера, с липкими тянущимися ниточками, выбрался наружу.
– Мужик с какой-то девкой, вроде как.
– С девкой? – Клыч удивился. – С какой?
– Может с пацаном. Не знаю. Далеко было… – Кирюха потрогал передние зубы. – Не заметил. Зачем же зубы-то ломать, атаман?
– Да на кой они тебе, Кирь? – участливо поинтересовался Клыч. – Э?
Ответить Кирюха не успел. Маузер грохнул, череп хрустнул, влажно плюмкнуло и незадачливый заместитель атамана, полностью исчерпав лимит доверия, шлепнулся в грязь.
– Все надо делать самому… Всегда все надо делать самому…
Клыч, не убирая маузер, двинулся вперед, прямиком к орущему какую-то галиматью Чуприну. Заметивший его «военный» чуть изменил позу, но оружие из-за спины не достал.
– Привет! – Клыч, размахивая пистолетом, подходил все ближе. – Как вам балабол мой, мешает?
«Военный» пожал плечами.
– А мне даже очень! – Клыч усмехнулся, вытянул руку и разнес Чуприну голову. – Брешет, брешет, а все без толку. Задрал.
«Военный» никак не прокомментировал произошедшее.
– Продолжим разговор с вами?
– Да… Меня зовут Антон Анатольевич Клыч. Я, так сказать, руковожу всеми этими суровыми людьми и, само собой, являюсь тем самым человеком, по приказу которого они здесь и находятся.
– Меня можно называть… Вторым, – шлем чуть наклонился. – Если вы являетесь командиром, то больше ничего не мешает продолжению нашего диалога.
– Ба-а-а! – Клыч криво ухмыльнулся. – Как редко встретишь образованного человека в наших краях. Жаль, не получится просто поболтать.
– К делу? – шлем прямо-таки вопросительно замер.
– Почему нет? – Клыч свободной рукой залез в карман. – Не-не, не переживайте, у меня тут орешек.
Орешек треснул в зубах. Чуть шипела рация на разгрузочном жилете Второго. Клыч заинтересованно покосился на нее.
– У меня, Второй, такой вопрос… Кто у вас первый, а?
Шлем еле заметно качнулся. Клыч осклабился.
– А-а-а, так я прав, мой друг, прав. Есть кто-то первый! А у меня для него есть сюрприз. Да-да-да.

Инга встала во весь рост, приглядываясь к кажущемуся нелепым типу рядом со Вторым. Интуиция орала про опасность. Интуиция голосила и заставляла слушать себя. Войновская поднесла рацию ближе, вдохнула воздух, выжидая чего-то.

Морхольд, ощутив ледяной след металлической щетки, прошедшейся со всей силы по хребту, застыл. Глядел в Дашины глаза, понимая, что сейчас что-то случится. Клыч проорал про сюрприз.
Выстрел раздался со стороны «военных». Хлестнул резко, пугающе. Клыча отбросило назад попаданием в плечо. Если бы не оскользнулся, умер бы сразу. А пока… а пока остался жив. Тишина стояла всего пару секунд, взорвавшись даже не очередями – канонадой, сразу и со всех сторон.
Строчил, практически на бегу, Шестнадцатый. ПК плевался раскаленными брызгами, прижимая к земле нескольких людей Клыча.
Стрелял, стараясь попасть в мелькающие между кустами размазанные комбинезоны, бывший нефтяник Семенов, закусывая седую бороденку и нервно дергая скобу ухоженного СКСа.
Палила, сразу с двух рук, наплевав на кровь, бегущую по левому боку, Восьмая, оставшаяся с двумя пистолетами и страх как желающая добраться до убийц Второго.
Наводил РПГ, шепча молитву, совсем молодой и безусый Рафик Яфясов, убивший всего троих и желающий доказать всем свою значимость.
Шарашил крупнокалиберными, размолачивая в труху остатки детского лагеря отдыха, наводчик Двадцать третий, до крови закусив нижнюю губу и воя от ярости.
Бежали, плюнув на безопасность, Уколова, прикрывающая Морхольда, несшего на руках Дашу, потерявшую сознание и Азамат, глазами ищущий пропавшего Саблезуба. Их пока не преследовали – заняты были друг другом.
Над крохотным и давно погибшим детским лагерем неслышно и невидимо кружила смерть. Незримая, неощутимая глазами, или протянутыми к ней из оставшихся сил руками, и такая явственная, настоящая и… живая.
Смерть.
Пахнущая, разящая, ощутимая до одури, и воняющая. Проливающимися, разлетающимися и брызгающими во все стороны разными группами крови и съеденными на обед припасами. Дымом сгоревшего пороха почти сотни разных и одинаковых стволов и полыхающего масла с топливом от подбитого транспорта.
Кричащая, вопящая, грохочущая и стонущая. Перекликающаяся десятками голосов выстрелов разнокалиберного оружия, хлопками рвущихся ВОГов и оглушающая взрывами гранат. Плачущая призывами мамы и Господа Бога, хрипящая проклятиями и матом, глупостями и последними словами. Скрипящая и хрустящая размалываемыми костями, зубами и крошащимися кирпичами. Звенящая рикошетами и пробиваемыми шлемами.
Смерть радостно каркала слетавшимися падальщиками и подвывала сбегающимся голодным зверьем. Эти усвоили давно и прочно простейшую вещь: если люди сцепились в драке, то пожрать можно будет от пуза.

Азамат, свистя легкими, выбежал вперед. На спине нес найденного кота, с головой, превратившейся в слипшийся комок крови и шерсти. У толстого поваленного дерева, ухая низким хрипом, подыхала страшная большая тварь, смахивающая на собаку. На ошейнике, толстом и кожаном, через бурую жижу из разодранного горла, пробивалась надпись на металле таблички.
– Инесса Арманд… – Морхольд, пытаясь отдышаться, криво усмехнулся. – Экий у нее веселый хозяин.
– Быстрее! – Уколова, скрипя зубами, подтолкнула его. – Быстрее, пока они друг друга убивают!
Морхольд не ответил, просто перехватил тяжелую обмякшую Дашу и побежал за мелькающей спиной Азамата. Впереди, пробиваясь даже через сырую прель леса, пахло рекой. Сзади свистнуло, Морхольд охнул, оседая и схватившись за ногу. Даша мягко упала на землю.
– Азамат! – Уколова встала рядом, вцепилась в плечо стонущей через зубы Даши. – Азамат!
Пуля вернулся, попробовал подхватить Дашу на руки. Саблезуб, хрипя, брякнулся на землю.
– Эй, Пуля! – Морхольд оскалился. – Красивый у тебя кошак, точно тебе говорю. Не иначе как мамка его была из мейн-кунов и схлестнулась с рысью. Ты это, братишка, хватай девочку и беги. А я за вами, и кошака твоего смогу утащить. Давай-давай, бегите.
Азамат кивнул, погладил Саблезуба и подхватил Дашу. Уколова наклонилась к Морхольду, подхватывая его и начала выпрямляться. Он отпихнул ее, подгреб к себе кота.
– Беги, девка, быстрее беги!
Позади, приближаясь к ним, загрохотало. В бой вступил танк.

* * *

Двигатель «Арго», свистя и выпуская пар, никак не мог набрать нужных мощностей. Уколова, нервничая и злясь, бегала к машине, смотрела на стрелки приборов. Рядом, спокойно дымя трубкой, оказывался Зуич, тут же прогоняя ее к чертовой матери.
– И что это было? – Морхольд сидел рядом с Дашей, вроде пришедшей в себя. – Тебя спрашиваю, милая…
Азамат, гладя по голове кота, не поворачивался к ним. Смотрел на берег, слушал утихающий бой, водил рукой по теплой лохматой башке Саблезуба. Кот еле слышно мявкал, водил сухим носом по сторонам, окривевший на один глаз, мокрый, страшный.
– О чем ты говоришь? – Уколова оказалась рядом с Морхольдом. – Что ты к ней прицепился?
– Тебя не спросил, – сталкер положил руку на колено Даши. – Даша, девочка…
– Какая я тебе девочка? – Дармова потерла висок. Чернота из глаз уходила, растворялась, пряталась. – Что случилось, то случилось, для чего про это сейчас говорить?
– Ну да, о чем это я тут. – Морхольд откинулся на борт, обманчиво расслабленный, набил трубку, потряся кисет над ладонью и собрав последний табак. – Делов-то, подумаешь… Сколько их там между собой схлестнулось? Сотня, чуть больше?
Уколова переводила взгляд с него на Дашу. Девушка молчала, глядя перед собой и, щелк-щелк, открывала-закрывала свою «выкидуху». Морхольд раскуривал трубку, глядя на нее в упор. Азамат все также гладил кота.
– Ты убила их всех.
– Я никого не убивала. – Даша задрала подбородок вверх, уставилась на Морхольда. – Ни одного человека. Хотя их и людьми называть нельзя, они звери.
– Несомненно… – Морхольд сплюнул. – А мы тут все добрые и пушистые, хотя тоже звери еще те. Просто вон те ребятки, до сих пор полосующие друг друга и выпускающие кишки, они плохие звери, зубастые и желающие лично тебе и мне, и этой вот милой женщине, и тому чудаку с котом зла. А мы не такие. Вопрос не в том, Дашуль. Вопрос в том, как ты это сделала… И что можешь сделать еще, пускай и потом, не скоро.
Даша опять не ответила. Уколова поправила оружие, искоса посмотрев на Морхольда.
– Да не надо на меня так зыркать, дорогуша, – тот затянулся, окутался дымом. – Мне от нашей теперь общей знакомой и сопровождаемой многого не надо – только обещанное по договоренности в качестве оплаты. Знаешь, Даш, а ты молодец: после всего этого цирка с конями по дороге сюда и завершающего действа я тебе верю. Полностью. И мне даже наплевать на то, что ты теперь сможешь сделать с помощью вот этой вот самой своей особенности там, в Уфе.
Уколова положила руку на плечо Даши.
– Ты столкнула между собой их всех?
– Да. – Даша кивнула. – Испугалась, наверное, не знаю. Потом сознание потеряла.
– Вот как…
– Именно так. – Морхольд ткнул в Дашу чубуком. – Так что, товарищ старший лейтенант, вы должны полностью проникнуться данной ситуацией и понять, какое великолепное оружие везете домой. Вы же, судя по интересной гримасе, даже не подозревали о чем-то подобном. Так, по мелочи знали поданное кем-то, для упрощения задачи.
– И какая разница? – Уколова устало вздохнула. – Может такое девочка, не может – лично тебе не все равно?
Морхольд не ответил. Лишь крутанулся на месте, вскакивая и схватившись за автомат. И не успел.
Азамат, положив кота на подстилку, почти расчехлил КПВТ. Почти.
Взметнув потоки воды, вырвавшись стремительным броском, из нее вылетело блестящее черное тело. Ударили хлысты паучьих щупалец, захлестнув Пулю поперек груди, всплеснуло за бортом, успокаиваясь. И все.
– Пуля… – Уколова оказалась на надстройке. Всмотрелась в черное зеркало реки, покачала головой, совершенно не веря. – Азамат…
– Твою мать! – Морхольд ударил по борту. – Я уже успел к нему привыкнуть. Сраный ты Виннету, Азамат, как же ты так…
– Кто? – Уколова уставилась на него. – Кто он?
– Ты чего, красавица? – Морхольд начал поднимать АК, краем глаза заметив вжавшуюся в борт Дашу. И ее блестящие антрацитовые глаза. – Не на…
Дробно грохнуло, хрустнуло, всплеснуло красным. Его перекинуло через борт, в воду, подняло фонтан брызг.
Уколова, шумно хватая воздух широко раскрытым ртом, перевела взгляд на Дашу, на Дарью Дармову. По затылку, тупо и сильно, ударило тяжелым. Женя упала, с костяным звуком стукнувшись об палубу головой. Лопата, вся в угольной пыли, поднялась и опустилась еще раз. Даша упала не в пример мягче, без всяких там звуков.
Митрич, поправив мятую и продырявленную в нескольких местах каску, покачал головой:
– Леха!
Зуич выпустил дым, уставился на него.
– Ты курс-то держи, не отпускай. И шлем не снимай со своей макитры, пока я этих малахольных не спеленаю и в трюм не уберу. Понял? Ну и хорошо. Рейс у нас с тобой получился – ага, ничего не скажешь. Смотри-ка, Лех, а ведь снег пошел.
С неба, низкого и серого, валило крупными хлопьями. Снег падал, тая, но явно решив не отступаться. Холодало.
«Арго» шел вперед, резал волну когда-то спокойной мелководной речушки, дымил трубой. На корме, мокрый, страшный и одноглазый, редко и тоскливо плакал большущий кот.

Эпилог

Даша закричала и села. Непонимающе уставилась на Уколову, сидевшую напротив, привалившись к борту. Повела глазами вокруг.
Азамат все также маячил на корме. Водометы работали тихо, легонько толкая суденышко вперед. Снег успокоился, хотя на навесе его хватало. Старик и рулевой тоже оказались на своих местах. Не было только Морхольда. И огромного кота. Сон, чертов сон оказался ничем не лучше действительности.
– Проснулась? – Уколова устало потерла переносицу. – Я тебя так и так будить собиралась. Раскричалась…
– Они не пришли?
Уколова не ответила. За кормой, уже успокаиваясь, шла редкая пальба.
Даша вздохнула. Встала и прошла к рулевому. Тот, хмурясь целой частью лица, старался на нее не глядеть, но заговорил первым.
– Чего тебе?
– Есть чем писать?
Чернобородый плюнул ей под ноги.
– Малахольная ты, как посмотрю. Дневник, что ли, ведешь?
– Мне надо кое-что записать. Не хочется вырезать на вашем судне, чтобы не забыть.
Он засопел, но вытащил из глубины широченного плаща потрепанный блокнот в кожаном переплете и толстый карандаш.
Даша вернулась назад, раскрыла его, быстро написав несколько цифр. Уколова, подойдя к ней, заинтересовалась.
– Сорок четыре градуса пятьдесят три минуты северной широты и… тридцать семь градусов с девятнадцатью минутами восточной долготы. Это что, для чего?
– Я… – Даша сглотнула. – Надо было сказать ему сразу, я же знала, это просто. И не сказала. А ему надо, очень надо, там его близкие, живые, целые. Он же доберется до них, если захочет, он сможет… И еще там море.
Она подтянула колени к лицу, уткнулась в них и заплакала. Сухим, беззвучным страшным плачем.

Самара, 2013 

К читателям «Вселенной Метро 2033»

Здравствуйте вам, уважаемые и обожаемые (с).
Меня зовут Дмитрий Юрьевич Манасыпов. Мужского полу (в наше время уточнять порой важно), 33-х лет, беспартийный, несудимый, служивший, высшеобразованный, давно и прочно женатый, радостно являющийся отцом первоклассника и обладателем любимого хобби. А именно – написания книг. Или создания миров, тут кому как. И, на данный момент, непосредственно книг фантастического направления, стремящихся, тем не менее, быть реалистичными.
Самая обычная биография в России за последние двадцать лет добавила в себя немного интересного в 2008-ом году, в несколько бесконечно глупых и дико страшных месяцев т.н. «экономического кризиса». Именно тогда, сидя дома в промежутках между поисками работы, прочитал несколько книг популярной серии с точками, и подумал: чем сам хуже?
Сейчас, скажу честно, от подобного размышления и смешно, и стыдно. Но, тем не менее, старт был взят, упорства хватало, равно как и желания. В сухом остатке на текущий, 2014-ый год – наличие в багаже шести полноформатных книг и участие в трех сборниках в качестве создателя рассказов. Среди изданного есть и боевая фантастика а-ля та самая серия с точками (появившаяся после незамеченного рассказа на официальном конкурсе), и сказки для взрослых с мечами, красивыми полногрудыми селянками и страшным колдунством, постапокалиптический вестерн про ведьмаков с пулеметами, альтернативно-боевые приключения и участие в межавторском проекте «Кремль 2222».
Своей лучшей книгой на данный момент считаю именно вестерн про ведьмаков с пулеметами и его, пока неизданное, продолжение. Почему именно «Чистильщики пустошей» и «Чистильщики пустошей: степь», может спросить каждый из вас, читатели. Легко и непринужденно отвечу: потому что «Дорога стали и надежды» еще только начинает свой путь, именно так.
Почему из восьми написанных книг четыре точно относятся к постап-жанру, а еще две имеют его где-то глубоко внутри себя? Нет, вовсе не по той причине, что модно. А потому, что в моем постсоветском отрочестве, нежданно-негаданно, разом появились «Безумный Макс» и «День триффидов». Именно они внедрили внутрь меня зародыши безумной тяги к умирающим мирам и людям, выживающим среди них. И, прямо как личинка Чужого, всходы появились после тридцати лет, вырвавшись наружу с песнями, плясками и бубнами.
А, если такое произошло, то совершенно логично оказалось желание поучаствовать в проекте Дмитрия Глуховского, стоящего в авангарде русскоязычных книг данного жанра.

Итак, к моей радости, у вас в руках книга, написанная, как ни странно, мною и специально для проекта «ВМ-2033». Вероятнее всего, что вы, читатели, ее уже прочитали и добрались именно до моих слов, ставших в ней крайними.
Если так, то хочется надеяться, что есть и что сказать, и что спросить, и желание услышать ответы. Почему именно так? Потому что гладиолус… не-не, конечно, нет. Потому что автору «Дороги стали и надежды» небезразлично мнение тех, кто ее прочел. Тем более если книга уже прочтена.
Что мне сказать про нее? Не так и много. Задумка пришла в 2011-ом, во время командировки, в момент, когда переезжал мост через реку Большой Кинель в городе Бугуруслан. В тот момент знакомство с Вселенной ограничивалось только оригинальной книгой и все. Но потом, спустя какое-то время и нескольких страниц про парня с незамысловатым прозвищем Пуля, все, как водится, завертелось. Результат вы держите в руках, кто-то на бумаге, кто-то в цифровом формате.
В книге достаточно всего, свойственного жанру: опасности, взгляда назад, той самой дороги в свихнувшемся мире и много другого. Очень хотелось показать разные стороны человеческой натуры, наиболее ярко проявляющей себя во время войны, и, как мне кажется, это удалось. Естественно, оценивать это читателям, но верить все же хочется.
В «Дороге…» хватает жесткости и жестокости. И это сделано преднамеренно, находясь в здравом уме и трезвой памяти. Причина проста: война и жестокость не ходят по разным сторонам одной улицы, и эту сторону популярного жанра я не смог обойти. Но не для того, чтобы заставить морщить нос кого-то брезгливого, или покрываться мурашками омерзения кого-то из не любящих насилия. Вовсе нет.
Все это написано для тех, кому не хватает в нашем мире новых Terra Incognita. Тех, кому хотелось бы увидеть новые горизонты, тех, кто склонен к авантюрам. Молодых. Для чего?
Чтобы вы, юные читатели, смогли увидеть ту сторону любой войны, которую не любят показывать: ее грязь, боль, кровь, пот и желание обязательно увидеть следующее утро. Потому что подвиги – это красиво, а вот выжить – это сложно, но куда реалистичнее.
И если кто-то из вас, прочитав «Дорогу», поймет, почему она такая, и в душе все также будет желать судьбы военного со всеми вытекающими – часть моей задачи выполнена.
Если кто-то, прочитав книгу в очередной раз, задумается о том, сколько можно потерять в одночасье и осознает всю красоту ежесекундного счастья мирной спокойной жизни – часть моей задачи выполнена.
Если кто-то, оценив каждого из персонажей и поняв его личную правоту, задумается о своих взглядах на жизнь вокруг и свое собственное поведение в ней – часть моей задачи выполнена.

П.С.: чуть не забыл самое главное!
Автор говорит спасибо:

Моей семье. Без вас не было бы многого, в том числе и желания писать книги.
Офицерам, прапорщикам, старшинам, сержантам и рядовому составу призыва 1-98, 2-98, 1-99 66-го ПОН 2-ой ДОН СКО ВВ. Без вас в «Дороге…» многое стало бы просто выдумкой.
Анне Калинкиной и Элоне Демидовой. Без Анны этой книги могло бы просто не быть в серии. Без Элоны многие места не приобрели бы свою «сочность».
Участникам паблика «Дорога стали и надежды» в ВК. Без вас я мог бы допустить некоторые оплошности и глупости.
Администратору сайта «Сталкер-Бук» Татьяне Соколовой aka Джинни и прекрасному иллюстратору Сергею Балятинскому. Без Тани я мог бы так и не увидеть Морхольда, а уж без Сергея точно.
Шамилю Алтамирову. Без тебя явно оказалось бы немного детским и глупым.
Юрию Уленгову. А тебе просто спасибо. Хотя нет. Без твоей поддержки в Сети многие читатели так и не узнали бы про мои книги в сонме других авторов